Гончаров в Африке
Литература для школьников
 
 Главная
 
Портрет И.А.Гончарова.
Художник Горбунов К.А. 1847 г.
 
Иллюстрация Б. К. Винокурова
к главе «На мысе Доброй Надежды»
(Фрегат "Паллада")
 
 
 
 
 
ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ГОНЧАРОВ
(1812 – 1891)
 
ГОНЧАРОВ В АФРИКЕ
Путешествие на фрегате "Паллада"
[1]

«Южную Африку и Россию должно объединять будущее, – их не должны разъединять ни географическая отдаленность, ни прошлые заблуждения, ни политические мифы».
Это слова из речи президента Южно-Африканской Республики Нельсона Манделы на открытии Центра российских исследований Кейптаунского университета 17 августа 1994 г. Он посвятил речь взаимоотношениям России и ЮАР, сказал, что настало время «наводить мосты» между нашими странами, «развеивать мифы и объяснять людям прошлое». И делать это должны как россияне, так и южноафриканцы.


Чего искал в дальних странах, зачем поехал туда автор «Обыкновенной истории», еще не дав читателю ни «Обломова», ни «Обрыва»?

Сам он отвечал на этот вопрос так: «Если вы спросите меня, зачем же я поехал, то будете совершенно правы. Мне сначала, как школьнику, придется сказать — не знаю, а потом, подумавши, скажу: а зачем бы я остался? Да позвольте еще: полно — уехал ли я?.. Разве я не вечный путешественник, как и всякий, у кого нет своего угла, семьи, дома? Уехать может тот, у кого есть или то, или другое. А прочие живут на станциях, как и я в Петербурге, и в Москве».

Так писал И.А. Гончаров в Петербург семейству Майковых еще в начале плавания. Всяко подчеркивал, как мало интересуют его новые впечатления. «…Само море тоже мало действует на меня, может быть от того, что я еще не видал ни безмолвного, ни лазурного моря. Я кроме холода, качки и ветра да соленых брызг ничего не знаю. Приходили, правда, в Немецком море звать меня смотреть на фосфорический блеск, да лень было скинуть халат, я не пошел. Может быть, во всем этом и не море виновато, а старость, холод и проза жизни».

«Просто лень», — пишет он в этом письме, а потом это письмо с юмористической торжественностью называет: «Это вступление (даже не предисловие, то еще впереди) к Путешествию вокруг света, в 12 томах, с планами, чертежами, картой японских берегов, с изображением порта Джаксона, костюмов и портретов жителей Океании И. Обломова».

Лень — и кругосветное путешествие, трудное и опасное в те времена. И обещание многотомных путевых записок пером Обломова!

В низенькой каюте фрегата, с авансом, взятым под будущее произведение у издателя «Отечественных записок», и двумя тысячами рублей, занятых у брата, сидел он, куря сигару. Первый классик русской литературы, отправившийся в кругосветное путешествие, сам себя называвший Обломовым.

Читатели могли многого ожидать от его будущих путевых очерков, от его наблюдательности, кругозора, острого взгляда. Ведь Гончарова знали не только как писателя. Он служил, и немало лет, в Департаменте внешней торговли Министерства финансов. Столоначальник департамента, он был в курсе всех вопросов международных экономических связей. Никакой другой из русских классиков, кроме Салтыкова-Щедрина, тоже опытного чиновника, не был так по-деловому связан с текущими мировыми событиями.

Капской колонии Гончаров придавал особое значение. Писал издателю «Отечественных записок» А.А. Краевскому: «Мыс Д[оброй] Н[адежды] — это целая книга, с претензиями на исторический взгляд». «Целая книга» и вышла. Гончаров назвал ее: «На мысе Доброй Надежды». Напечатал в 1856 г., но не отдельным изданием, а в журнале «Морской сборник». В виде журнального оттиска это действительно «целая книга», 156 страниц. Через два года, когда были завершены и опубликованы целиком очерки «Фрегат “Паллада”», она вошла туда составной частью.

В Саймонстауне фрегат стоял с 10 марта по 12 апреля 1853 г. Его готовили к тем бурям, которых ожидали восточнее мыса. «Весь фрегат, — писал Гончаров, — был снова проконопачен, как снаружи, так и изнутри, гнилые части обшивки были заменены новыми». Проверили и исправили такелаж. Необходимость серьезного ремонта выявилась сразу же по отплытии с Капа. В жестоком шторме этот, проживший уже больше двадцати лет, парусник, по донесению начальника экспедиции адмирала Е.Я. Путятина, «потек всеми палубами и показал движение в надводных частях корпуса», но все-таки выдержал. Долгие ремонтные работы дали возможность Гончарову познакомиться с жизнью колонии.

Вместе с офицерами «Паллады» он побывал в городках Стелленбош, Паарл, Веллингтон, Вустер. Осмотрел памятные места. Свои наблюдения резюмировал: «…Настоящий момент — самый любопытный в жизни колонии. В эту минуту обрабатываются главные вопросы, обусловливающие ее существование, именно о том, что ожидает колонию, т. е. останется ли она только колониею европейцев, как оставалась под владычеством голландцев, ничего не сделавших для черных племен, и представит в будущем незанимательный уголок европейского народонаселения, или черные, законные дети одного отца, наравне с белыми, будут разделять завещанное и им наследие свободы, религии, цивилизации?»

Буров Гончаров называл то голландцами, то африканцами — голландское слово «африканер» он переводил на русский точно. «Ступив на берег, мы попали в толпу малайцев, негров и африканцев, как называют себя белые, родившиеся в Африке». Или: «Он был африканец, т. е. родился в Африке, от голландских родителей».

Судя по словам Гончарова, он думал увидеть что-то похожее на скваттеров Северной Америки — по романам Фенимора Купера, очень популярным тогда в России. «Наконец мы у голландского фермера в гостях, на Капе, в Африке! Сколько описаний читал я о фермерах, о их житье-бытье; как жадно следил за приключениями, за битвами их с дикими <туземцами>, со зверями…» Эта первая ферма была очень богата и вряд ли особенно типична. Гончаров не мог надивиться просторным комнатам и изобилию. А своим гостеприимством и хлебосольством хозяева в описании Гончарова выглядят российскими старосветскими помещиками. «Боже мой! Как я давно не видал такого быта, таких простых и добрых людей, и как рад был бы подольше остаться тут!»

И даже на работников-африканцев фермер сетует, как старосветский помещик на крепостных: «к постоянной работе не склонны, шатаются, пьянствуют».

Другой фермер, местный судья, потомок французских гугенотов, встретил гостей в черном фраке, белом жилете и галстуке. Но Гончаров говорит и о бедных фермах. «Хозяин мызы, по имени Леру, потомок французского протестанта; жилище его смотрело скудно и жалко».

Об отношении буров к британцам: «…Скрытая, застарелая ненависть голландцев к англичанам, как к победителям, к их учреждениям, успехам, торговле, богатству». О том, как глубоко она въелась: «Ненависть эта передается от отца к сыну, вместе с наследством». Хоть и мила ему бурская патриархальность, победителями в соперничестве двух белых народов на юге Африки Гончаров считал англичан. И считал их успех «успехом цивилизации».

В оценках Гончарова, как и в его настроениях, много противоречий. «Жизнь моя как-то раздвоилась, или как будто мне дали вдруг две жизни, отвели квартиру в двух мирах. В одном я — скромный чиновник, в форменном фраке, робеющий перед начальническим взглядом, боящийся простуды, заключенный в четырех стенах, с несколькими десятками похожих друг на друга лиц, вицмундиров. В другом я — новый аргонавт, в соломенной шляпе, в белой льняной куртке, может быть, с табачной жвачкой во рту, стремящийся по безднам за золотым руном в недоступную Колхиду, меняющий ежемесячно климаты, небеса, моря, государства. Там я редактор докладов, отношений и предписаний; здесь — певец…»

Начав плавание, Гончаров чуть не закончил его еще в Англии. Еле удержался, чтобы не вернуться домой. А оказавшись в долгожданных морях и землях, писал больше не о них, а о родных местах. То и дело: «виноват, плавая в тропиках, я очутился в Чекушах и рисую чухонский пейзаж». Из Кейптауна пишет Майковым: «А тоска-то, тоска-то какая, господи твоя воля, какая! Бог с ней, и с Африкой! А еще надо в Азию ехать, потом заехать в Америку. Я все думаю: зачем это мне? Я и без Америки никуда не гожусь: из всего, что вижу, решительно не хочется делать никакого употребления; душа наконец и впечатлений не принимает».

Но совсем вскоре, когда настало время покинуть «трактир… на распутии мира», стало грустно. «Жаль было нам уезжать из Капской колонии… мы пригрелись к этому месту… Мне уж становилось жаль бросить мой 8-ой нумер, Готтентотскую площадь, ботанический сад, вид Столовой горы, наших хозяев, и между прочим еврея-доктора».

В письме Майковым из Кейптауна: «Южный Крест — так себе». А в книге уже: «…С любовью успокаиваетесь от нестерпимого блеска на четырех звездах Южного Креста: они сияют скромно и, кажется, смотрят на вас так пристально и умно. Южный Крест… Случалось ли вам (да как не случалось поэту!) вдруг увидеть женщину, о красоте, грации которой долго жужжали вам в уши, и не найти в ней ничего поражающего? “Что же в ней особенного? — говорите вы, с удивлением всматриваясь в женщину, — она проста, скромна, ничем не отличается…” Всматриваетесь долго, долго и вдруг чувствуете, что любите ее уже страстно! И про Южный Крест, увидя его в первый, второй и третий раз, вы спросите: что в нем особенного? Долго станете вглядываться и кончите тем, что с наступлением вечера взгляд ваш будет искать его первого, потом, обозрев все появившиеся звезды, вы опять обратитесь к нему и будете почасту и подолгу покоить на нем ваши глаза».

А еще через несколько лет — щемящая тоска при воспоминании о Южной Африке, об «африканских людях», даже о хозяйке капштадтской гостиницы — о ее смерти написал Гончарову его друг Иван Иванович Льховский, побывав в тех местах на корвете «Рында».

Гончаров отвечал ему (апрель 1859 г.): «Я думал, что я уж вовсе неспособен к поэзии воспоминаний, а между тем одно имя «Стелленбош» расшевелило во мне так много приятного: я как будто вижу неизмеримую улицу, обсаженную деревьями, упирающуюся в церковь, вижу за ней живописную гору и голландское семейство, приютившее нас, все, все. Точно также известие о смерти Каролины произвело кратковременное чувство тупой и бесплодной тоски… Не знаю, почему, но мне невообразимо приятно знать, что Вы, может быть, увидите еще места, которые видел и я».

Очерки Гончарова впоследствии вызвали противоречивые отклики. Резкую отповедь он получил от Герцена в «Колоколе» в 1857 г. «Зачем Г-в плавал в Японию… без сведений, без всякого приготовления, без научного (да и всякого другого, кроме кухонного) интереса». Правда, эта резкость имела подоплеку. Одновременно Герцен саркастически поздравлял Гончарова с высочайшей милостью — назначением в цензурный комитет. И статью назвал: «Необыкновенная история о ценсоре Гон-Ча-Ро из Ши-Пан-Ху».

А Некрасов в «Современнике» в 1856 г. откликнулся одобрительно. Появились хвалебный отзыв Писарева, благожелательная статья Добролюбова. Но критики все же было много, и больше всего досталось южноафриканской теме. А через полвека, с началом англо-бурской войны, которая взволновала всю Россию, к очеркам Гончарова обратились, чтобы уяснить первопричины этой схватки.

Известный публицист С.Н. Южаков свою первую статью о бурской войне почти целиком построил на цитатах из «Паллады». Он припомнил, что Гончаров больше любил останавливаться в английских гостиницах, чем на бурских фермах, да и вообще относился к бурам без той пылкой восторженности, которая охватила Россию в годы англо-бурской войны. Народнику Южакову это претило. В бурах он видел крестьян, мужиков, простой люд. Гончаров для него — «любитель английского комфорта», а замечания его в адрес буров он относит «на счет англомании барина, попавшего из комфортабельного купеческого отеля на постоялый двор зажиточного крестьянина. Мужик для барина всегда мужик, существо, от которого всегда хочется посторониться, будь это даже сам чистоплотный голландец». Приводя описание хозяйства бурской фермерши, которую Гончаров назвал «африканской Коробочкой», Южаков язвительно комментирует: «Барину не совсем по вкусу даже богатство мужицкое».

Южаков видел в Гончарове барина-крепостника, противника роста буржуазных отношений в Капской колонии. А еще через полвека, в статье «Фрегат “Паллада”», помещенной в собрании сочинений Гончарова, говорилось прямо противоположное: «Гончаров приехал в Южную Африку, и здесь-то во всей полноте выявились его буржуазные воззрения».

Южаков утверждал, что Гончаров неверно изобразил буров, но за отношение к африканцам его не осуждал. А в э той статье читаем: «Гончаров показал “туземцев” Южной Африки неверно. Говоря в очерке “Капштадт” о туземных обитателях Южной Африки, Гончаров наивно сожалел, что “они упрямо удаляются в свои дикие убежища, чуждаясь цивилизации и оседлой жизни”. При этом обходился вопрос о том, что именно несла кафрам, готтентотам и бушменам эта обрекающая их на рабство “цивилизация”. Исторический очерк о “Капской колонии”, написанный Гончаровым по английским и голландским источникам, был полон идеализации европейцев. Гончаров считал, что последние в результате “победы над дикими” вправе получить “вознаграждение за положенные громадные труды и капиталы”. У него даже не возникало и мысли о том, что европейские завоеватели согнали туземцев с их земель и обрекли их на все ужасы рабства».

Эти же обвинения в идеализации колониализма и презрении к страданиям африканцев были брошены Гончарову еще раз в 1952 г. Но всего через три года, в 1955-м, появилась еще одна, совсем иная оценка «Фрегата»: «…Произведение, разоблачающее буржуазную колониальную литературу, развивающее русские литературные традиции разоблачения колониальной системы и защиты народов колониальных стран».

Воистину, в любом тексте каждый видит то, что хочет увидеть. И что бы, правда, Гончарову не догадаться, что через полвека будет бурская война, а еще через полвека — конец колониальных режимов в Африке? Что бы ему из николаевской крепостнической России не разглядеть этого? А ведь Африку тогда не успели еще и захватить, лишь несколько колоний было на всей африканской земле.

Сам Гончаров не вырывал писателей прошлого из контекста их времени. О более ранних путешественниках он писал с уважением, стараясь понять стоявшие перед ними трудности. «Сочинения Содерлендов, Барро, Смитов, Чезов и многих, многих других о Капе образуют целую литературу, исполненную бескорыстнейших и добросовестнейших разысканий… <…> Сочинения их — подвиги в своем роде; подвиги потому, что у них не было предшественников, никто не облегчал их трудов ранними труженическими изысканиями». Но ведь и тут его взгляды были потом вывернуты наизнанку. «С иронией писал Гончаров о книгах западноевропейских путешественников», говорится в том же ученом произведении.

Но что бы ни приписывали Гончарову, его очерки стали самыми известными из всего, что писали в России о Южной Африке вплоть до последних лет XIX века.

В Южной Африке Гончарова тоже не забыли. «Кап в описании русского» — под таким заголовком перевод его очерков вышел в Кейптауне в 1960–1961 гг. в четырех номерах «Ежеквартального бюллетеня Южноафриканской библиотеки». Это на четверть века раньше, чем первый перевод всей книги Гончарова Америке.


Источник: Обломов на Юге Африки. Россия и Южная Африка: три века связей. Давидсон А. Б., Филатова И. И. – М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

1. В октябре 1852 года писателя Ивана Гончарова, переводчика в министерстве финансов, назначили секретарем адмирала Ефима Путятина. Когда молодой писатель начал собираться в кругосветное плавание с адмиралом, в литературных кругах Петербурга отнеслись к этому с юмором: будущего автора романа «Обломов» за неспешность часто называли «принц де Лень».
Путешествуя с фрегатом «Паллада» (см. карту путешествия), Гончаров объехал три континента и не меньше десятка стран. В поездке он вел путевой дневник, в который вносил все, что его заинтересовало. Первый его очерк был опубликован вскоре после возвращения (в 1855 году) в журнале «Отечественные записки». Через три года сочинение вышло отдельной книгой.
В Южную Африку («На мысе Доброй Надежды») Гончаров попал в период борьбы между английскими и голландскими (буры) колонизаторами этой страны и грабительских войн англичан против местных племен — так называемых «кафрских войн» (с 1811 по 1858 год их было шесть). Эти войны были откровенно захватническими, они велись самыми гнусными средствами: провокации, поголовные истребления, увод в рабство являлись обычными методами английских завоевателей. Гончаров много занимался решением вопроса о том, «кто лучше» — голландские или английские колонизаторы. Этот второстепенный вопрос приобрел в рассуждениях Гончарова о Капской колонии преувеличенное значение, поскольку он не понимал отчетливо эксплуататорской, хищнической сущности всякого капиталистического строя.

«Обожженные утесы и безмолвие пустыни» островов Зеленого мыса (Западная Африка)
К островам Зеленого Мыса корабль причалил по приказу адмирала Путятина: нужно было пополнить запасы продовольствия. Гончаров описал «черных как уголь» жителей островов и их «живописную» одежду: «В юбке, но без рубашки, а сверху через одно плечо накинуто что-то вроде бумажной шали до колен; другое плечо и часть груди обнажены. Голова повязана платком, и очень хорошо: глазам европейца неприятно видеть короткие волосы на женской голове, да еще курчавые». Занимались местные жители в основном добычей соли. На побережье устраивали бассейны: во время приливов они наполнялись морской водой, которая, испаряясь, оставляла соляной осадок.

И. А. Гончаров провел здесь несколько «опытов любознательности», пробуя местные фрукты:
«Я решился купить у старой негритянки (я всегда, где можно, отдаю предпочтение дамам) всю корзину апельсинов».

Маисовые плантации мыса Доброй Надежды (Южная Африка)
3 февраля 1853 года фрегат пересек экватор:

«Мы все высыпали наверх и вопросительно смотрели во все стороны, как будто хотели видеть тот деревянный ободочек, который, под именем экватора, опоясывает глобус». В первую же прогулку на мысе Доброй Надежды Иван Гончаров оказался в «самом южном трактире отсюда по прямому пути до полюса».

В этих местах писателя больше всего поразили местные традиции благоустройства:
«Плетни устроены из кустов кактуса и алоэ: не дай Бог схватиться за куст — что наша крапива! Не только честный человек, но и вор, даже любовник не перелезут через такой забор».

Заинтересовали Гончарова и нравы местных жителей — бушменов:
«Они проворны и отважны, но беспечны и не любят работы. Если им удастся приобрести несколько штук скота кражей, они едят без меры; дни и ночи проводят в этом; а когда всё съедят, туго подвяжут себе животы и сидят по неделям без пищи».

В Капштате (Кейптауне) путешественник нашел любопытные сувениры:
«Я увидел в табачном магазине футлярчики для спичек, точеные из красивого, двухцветного дерева. Я сейчас же купил несколько на память о мысе Доброй Надежды». (вернуться)

 
Острова Зеленого Мыса. Западная Африка
 
Кейптаун. Южная Африка
 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Литература для школьников
 
Яндекс.Метрика