Левитан. Рассказы о русских художниках. Шер Н.С. Стр. 1
Рассказы о русских художниках
 
 Главная
 
Рассказы
о русских художниках


В.Г.Перов

В.М.Васнецов
 
Исаак Левитан.
Автопортрет, 1885. Третьяковская галерея
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Из книги Н.С.Шер[1]
Исаак Ильич Левитан
(1860-1900)

7
Ранней весной 1887 года Левитан уехал на Волгу. Он знал ее по стихам Некрасова, по картинам Саврасова, Репина, Васильева, по рассказам друзей-художников. Несколько раз собирался на Волгу, но все не было денег. Наконец ему удалось уехать. До Нижнего Новгорода он ехал в поезде. В Нижнем пересел на пароход и решил плыть до первой пристани, которая ему понравится. Погода стояла пасмурная; Волга хмурая, сердитая. Вот пароход пристал к маленькому городку Васильсурску. Город чем-то сразу пленил Левитана. Он сошел с парохода, пошел по улочкам городка, снял комнату у двух старушек. Прошло несколько дней, а дождь лил не переставая. Левитану было одиноко, тоскливо, он почти не спал по ночам, а за стеной сладко храпели старушки хозяйки, и он завидовал им. «Разочаровался я чрезвычайно, — писал он Чехову, — Ждал я Волги, как источника сильных художественных впечатлений, а взамен этого она показалась мне настолько тоскливой и мертвой, что у меня заныло сердце и явилась мысль, не уехать ли обратно? И в самом деле, представьте себе следующий беспрерывный пейзаж: правый берег, нагорный, покрыт чахлыми кустарниками и, как лишаями, обрывами. Левый... сплошь залитые леса. И над всем этим серое небо и сильный ветер. Ну, просто смерть... Сижу и думаю, зачем я поехал? Не мог я разве дельно поработать под Москвой и... не чувствовать себя одиноким и с глаза на глаз с громадным водным пространством, которое просто убить может...»

Но это «громадное водное пространство» очень скоро захватило Левитана — он увидел его глазами художника. Каждый день, несмотря ни на какую погоду, уходил он к Волге на этюды и работал до тех пор, пока ливень не гнал его домой. Вокруг все было так хмуро, величественно в эти серые, холодные дни весны и так не похоже на дорогую ему природу Подмосковья! Он понимал, как не пригодны здесь на Волге все его много раз испытанные и, казалось бы, верно найденные приемы живописи. Но как передать вот эту суровую красоту и величие Волги, с ее как бы однообразным цветовым строем, в котором его глаз художника видел множество тончайших оттенков? Как передать это свое видение новой природы? «Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего... и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения...» — писал он в следующем письме Чехову.

А когда мы теперь смотрим левитановские работы этой весны, то поражаемся тому, как изумительно тонко передал он свои «большие ощущения». Вот «Разлив на Суре», прекрасный этюд «На Волге», не совсем законченная картина «Вечер на Волге»... Как-то не верится, что это Левитан тихого «Осеннего дня», «Мостика в Саввинской слободе», нежной, весенней зелени подмосковной деревушки...

А сам он хандрит и мрачнеет, не хочет видеть людей и снова жалуется Чехову, что не умеет «жить в ладу с самим собою», что даже если и есть у него интересные работы, то «они поглощаются тоской одиночества, такого, которое только понятно здесь, в глуши».

И вдруг, получив письмо от друга, который так хорошо, ласково и строго умеет убеждать, он наскоро упаковывает свои работы и уезжает в Бабкино, в «милую Чехию», на все лето.

Но Волга задела Левитана сильно. Он, смеясь, говорил, что еще не покорил ее, и ранней весной следующего года снова уехал на Волгу. На этот раз он был не один. С ним ехал Степанов — Степочка — и художница Софья Петровна Кувшинникова — его друг и ученица. Доехали поездом до Рязани, сели на пароход и поплыли вниз по Оке.

Село Чулково. Название понравилось. Высадились. Но пробыли в этом Чулкове недолго. «Очень уже дико отнеслось к нам население, никогда не видавшее у себя «господ», — рассказывала Софья Петровна. — Они ходили за нами толпой и разглядывали, как каких-то ацтеков[2], ощупывали нашу одежду и вещи... Когда же мы принялись за этюды, село не в шутку переполошилось.

— Зачем господа списывают наши дома, овраги и поля? К добру ли это, и не было бы какого худа?

Собрали сход, почему-то даже стали называть нас «лихие господа...»

Художники не выдержали и поспешили уехать. Спустились до Нижнего, перебрались на другой пароход и поплыли вверх по Волге. Куда? Они и сами не знали. Вокруг неоглядные дали, леса, долины. Волга то спокойная, лучезарная, то захмурится, зашумит тихим ветром. Левитан веселый шагал по палубе — все высматривал, где бы пристать. И неожиданно — маленький городок, а далеко на его окраине, на зеленом холме, одинокая старая церковка. И так обворожил всех этот городок, таким показался уютным, что тотчас же решили остановиться здесь. Городок назывался Плёс. Ему было больше пятисот лет, и казалось, все в этом городке с тех давних пор оставалось неизменным.

По шатким мосткам сошли на замощенную набережную. Шли долго. Вышли за город в Заречную слободу. Кто-то указал на высокий белый дом с красной крышей, в котором сдавалась квартира. Посмотрели комнаты. Из окон — чудесный вид на холм с церковкой, на противоположный лесистый берег Волги. Решили здесь обосноваться.

Так же как в Чулкове, население вначале отнеслось подозрительно к художникам. Пошли расспросы, разговоры: кто, как, зачем, почему? Но все скоро успокоилось. Целыми днями художники ходили по берегу и окрестностям со своими огромными зонтами из белого холста, который сами промывали синькой, чтобы устранить горячее освещение этюда лучами солнца, проникавшими сквозь зонт. Зонты эти вызывали любопытство окружающих. Особенно привлекали они ребятишек, которые всегда появлялись там, где сидел Исаак Ильич. Правда, увлеченный работой, он не всегда замечал их, но увидит и непременно вытащит из кармана горсточку конфет. Однажды подошла дряхлая, подслеповатая старушонка. Остановилась. Щурясь от солнца, долго смотрела на Левитана, потом перекрестилась, порылась в своей кошелке, вынула копейку, осторожно положила ее в ящик с красками и поплелась дальше. За кого приняла она Левитана, о чем думала, когда подавала ему копейку, неизвестно, а Левитан был растроган и потом долго хранил эту копейку.

Художники бродили по лесам, оврагам, случалось, и ночевали в лесу. Весна стояла теплая, и Волга была совсем не похожа на прошлогоднюю. Левитан писал этюд за этюдом, часто уходил один, подолгу сидел на берегу Волги, смотрел, думал, запоминал. Если не было под рукой холста, он писал на картонках, дощечках.

Когда Левитан вернулся в Москву, показал свои волжские работы друзьям и знакомым, то все говорили, что природа у него «так хорошо схвачена, как никогда раньше».

Зима прошла в напряженной работе, в постоянных хлопотах, волнениях. В голове было множество планов, и он писал одну картину за другой. Написал портрет Софьи Петровны Кувшинниковой; портреты он писал очень редко, не любил их писать и делал исключение только для друзей. Начал картину «Ветхий дворик» — дворик в Плёсе, у дома с красной крышей. Окончил «Вечер на Волге», который начал писать еще в прошлом году. Когда смотришь эту небольшую, как будто бы очень простую картину, то кажется, раздвигается, исчезает рама и ты стоишь у самой реки. Рядом рыбацкие лодки, слышно, как плещется у самых лодок вода. Холодно. Волга спокойная, строгая. Далеко-далеко уходит небо с тяжелыми темно-серыми тучами. Где-то на высоком берегу зажигаются первые вечерние огоньки. На землю тихо спускается ночь...

К концу года открылась выставка Московского общества любителей художеств. На этой выставке представлено было десять работ Левитана и среди них «Вечер на Волге». А через несколько дней в Москву приехала семнадцатая передвижная выставка, и Левитан показал картину «Пасмурный день на Волге». Критика обошла молчанием обе эти картины Левитана, и только немногие друзья-художники и знатоки понимали, как вырос, возмужал талант Левитана в те несколько месяцев, которые он провел на Волге.

«Вечер на Волге» и еще несколько картин Левитана купил Павел Михайлович Третьяков. Левитан почувствовал себя почти богачом: отступила нужда, забота о завтрашнем дне, можно было помочь сестре, которая очень нуждалась, не надо было скитаться по дешевым меблирашкам. А главное, не нужно было мучительно думать о том, где бы достать денег, чтобы летом снова уехать на Волгу. На Волге он был уже два раза, видел две волжские весны и каждую весну видел по-новому. Теперь он увидит Волгу летом и ранней осенью. Как и в прошлом году, поехали втроем в середине лета. Поселились в тех же комнатах, в доме с красной крышей. На этот раз их встретили в Плёсе приветливо, как старых знакомых.


И.И. Левитан. Вечер. Золотой Плёс

На следующий же день по приезде Левитан чуть свет ушел один из дому, и так повторялось потом почти каждый день. В охотничьих сапогах, в парусиновой блузе, с этюдником через плечо и с зонтом шел он по сонным улицам городка, уходил все дальше и дальше — встречать солнце. Это были самые радостные часы дня, и возвращался он всегда взволнованный, счастливый — хандра все реже посещала его. Днем он обычно работал дома, а потом снова уходил с этюдником.

Ребятишки, как и в прошлом году, стайкой ходили за ним, подолгу стояли в сторонке, пока он работал под своим зонтом. Иногда они провожали его до дома, заглядывали в комнату, а он и сам зазывал их и любил показывать им свои этюды. Особенно часто стали они приходить, когда Левитан принес из леса журавля с перебитой ногой. Он нежно ухаживал за ним, лечил его, и ребятишки старались ему помогать. Журавль скоро поправился и однажды, ко всеобщему восторгу, был даже взят на этюды. На зиму его перевезли в Москву, он поселился у Софьи Петровны и стал совсем ручным.

Все лето Левитан был в светлом, приподнятом настроении. Работал много, делал наброски, этюды — живописные записи будущих картин. И не успевал кончить одну картину, как тотчас же начинал другую. Вот картина «После дождя. Плёс».

...Только что над маленьким волжским городком прошел дождь В воздухе еще чувствуется влажность. Расходятся тучи, начинает пробиваться солнце, и под первыми, несмелыми его лучами поблескивают крыши домов, чуть поникли омытые дождем прибрежные кусты, темнеют у берега баржи, рыбацкие лодки. Где-то очень далеко плывет пароход. Над рекой, над городом серебристо-серое небо с разорванными облаками. И невольно думается: какая даль! Как чудесно удалось Левитану преодолеть широту волжских просторов, как живописно, свободно написана картина!

Другая картина — «Вечер. Золотой Плёс»: над городом догорает заря, надвигается вечер, тот особенный летний вечер на Волге, когда природа как бы замирает, отдыхает; река, противоположный ее берег и далекое бескрайнее небо кажутся окутанными золотистой дымкой.

Но как связать, как найти верное отношение этой воды, неба, земли, чтобы картина звучала так же взволнованно и трепетно, как звучит она в его душе? Он чувствует: надо, чтобы «не кричали краски», надо писать картину так, чтобы с помощью перехода одного тона в другой передать пространство, дать глубину неба, необъятность реки, уходящей вдаль. Обо всем этом Левитан думал раньше, еще в первую поездку на Волгу, когда писал картину «Вечер на Волге». Но то, о чем он тогда только догадывался, что постигал ощупью, теперь становилось достижимым, казалось понятным. Вечерами, сидя на пригорке высокого зеленого берега, он наблюдал освещение. На маленькой дощечке сделал первый этюд маслом, потом основательно проработал эскиз картины. Каждое утро писал дома и сколько раз в порыве отчаяния счищал все сделанное за день, а на следующий день начинал все сначала.

Однажды утром забрел он далеко, на другой конец городка, в Пустынку, и остановился зачарованный. Перед ним была березовая роща, насквозь пронизанная солнечным светом, его роща, та самая, этюд которой он сделал еще в Бабкине и каждое лето возил с собой — все искал подходящую натуру. Это была неожиданная и радостная находка.

Картину «Березовая роща» он написал быстро, как бы одним дыханием.

8
Художники оставили Плёс перед самыми заморозками, уехали в Москву с последним пароходом, с тем чтобы непременно вернуться еще будущим летом. В Москве уже ждали Левитана с новыми картинами, и не успел он приехать, как к нему в «Англию» началось настоящее паломничество. Он привез около двадцати картин, множество этюдов. Друзья и знакомые были поражены — трудно было поверить, что так много сделал один человек в несколько месяцев. Когда А.П. Чехов увидел все, что привез Левитан, он, как всегда, очень верно ухватил главное.

— Знаешь, на твоих картинах появилась улыбка, — сказал он.

Но встреча друзей была грустная. Летом скончался любимый брат Антона Павловича и друг Левитана — талантливый художник Николай Чехов. Антон Павлович рассказывал о последних его днях, и Левитану казалось, что он, Левитан, в чем-то виноват, что-то пропустил, недоглядел.

Они сидели в новой мастерской Левитана; на мольбертах стояли картины, на полу валялись обрывки бумаги, веревки, громоздились еще не распакованные ящики, за окном моросил мелкий, тоскливый дождь. Мастерскую эту построил для себя Сергей Тимофеевич Морозов, богатый человек, коллекционер живописи, а сам посредственный художник-пейзажист. Он боготворил Левитана, брал у него уроки живописи. Мастерская в сущности была ему не нужна, и он предложил ее Левитану на очень льготных условиях. Левитан с радостью согласился. Просторная, с верхним светом и с окнами на север мастерская занимала весь верх двухэтажного флигеля во дворе морозовского дома. Внизу жил Морозов, а позднее он уступил Левитану и весь низ.


И.И. Левитан. Березовая роща

К зиме Левитан окончательно устроился в мастерской. Приближался декабрь. В декабре, перед открытием передвижной выставки, Павел Михайлович Третьяков всегда совершал обход художников. «Обычно по утрам, к одному из таких счастливцев, подъезжали большие крытые сани... — вспоминал позднее художник Нестеров. — Сани вез большой сытый конь, на козлах сидел солидной наружности кучер... Неторопливо вылезал [Павел Михайлович] из саней, тихо звонил у подъезда или стучался у дверей, ему отворяли. Входил высокий, «строгого письма» человек в длинной барашковой шубе, приветливо здоровался, целуясь по московскому обычаю троекратно с встречавшим хозяином, а приглашенный им, входил в мастерскую. Просил показать, что приготовлено к выставке. Садился, долго смотрел, вставал, подходил близко, рассматривал подробности... Начинал свой объезд Павел Михайлович со старших — Васнецова, Сурикова, Поленова, Прянишникова, Вл. Маковского, потом доходил и до нас, младших: Левитана, Архипова, меня, К. Корина, Пастернака, Ап. Васнецова и др. Если объезд начинался с Левитана, тогда тот немедленно по отбытии извещал остальных приятелей о результатах визита. Редкий год Третьяков не брал чего-нибудь из новых работ Левитана для своей галереи, поэтому сейчас Третьяковская галерея имеет лучшее собрание «левитанов».

На этот раз Третьяков купил две картины: «Вечер. Золотой Плёс» и «После дождя». Картины появились на восемнадцатой передвижной выставке в 1890 году с табличкой «Продано Третьякову». В Петербурге критика снова обошла молчанием картины, и только в одной из газет появились гнусные, издевательские стихи какого-то рифмоплета.

Когда же выставка переехала в Москву, то о картинах Левитана заговорили иначе. Они имели успех и у художников и у публики. «Левитан впервые достигает всеобщего признания и становится первым русским пейзажистом», — отмечал критик Сергей Сергеевич Голоушев (Глаголь), который позднее написал первую большую книгу о Левитане.

Левитан не дождался открытия выставки; в начале марта он уехал за границу. Ему хотелось проверить себя, побывать в картинных галереях, на выставках, посмотреть, как работают художники на Западе.

«Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием... Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа!..» — писал Левитан Чехову из Парижа.

В Париже Левитана больше всего восхитили картины барбизонцев[3]. Когда-то Крамской писал Репину: «Нам непременно нужно двинуться к свету, краскам и воздуху, но как сделать, чтобы не растерять по дороге драгоценнейшее качество художника — сердце?» Об этом же не раз говорили Саврасов и Поленов — учителя Левитана. И вот теперь на выставке почти каждая картина барбизонцев была полна света, воздуха, в каждой картине он чувствовал душу художника.

Из Парижа Левитан переехал в Италию, был во Флоренции, Венеции, радовался изумительной итальянской весне с ее глубоким синим небом, изумрудной травой по склонам гор, цветущему миндалю.

За границу Левитан ездил несколько раз. Был во Франции, Италии, Германии. Швейцарии; писал и зеленые альпийские луга, и Альпы, и Средиземное море, и горы, и маленькие деревушки на склонах гор... Не раз испытывал чувство бесконечного восторга от общения с природой. «Сижу теперь у подножья Mont Blanc[4] и трепещу от восторга! Высоко, далеко, прекрасно!» Но стоило ему немного пожить в чужой стране — его тотчас же тянуло домой. В письмах, которые Левитан писал из-за границы, он постоянно жалуется на то, что «тоскует до одури», скучает «до отвращения», «смертельно» хочет домой. «Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси — реки разлились, оживает все... Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист».

Первый раз за границей Левитан пробыл около месяца. В апреле 1890 года он уже провожал в далекое путешествие своего друга Чехова Антон Павлович уезжал на остров Сахалин, звал с собою Левитана, был огорчен его отказом и, поддразнивая Левитана, писал с дороги шутливо-сердитые письма: «Прогулка по Байкалу вышла чудная, во веки веков не забуду... Скотина Левитан, что не поехал со мной... Какие овраги, какие скалы! Тон у Байкала нежный, теплый».

Но Левитана больше не соблазняли далекие путешествия. Он мечтал о Волге и вскоре после отъезда Чехова снова уехал в Плёс, где провел почти все лето. За Левитаном в Плёс потянулись и другие художники — Бакшеев, Корин... Поселились недалеко друг от друга, каждое утро уходили на этюды. Бакшеев вспоминал позднее, что первое время он как пейзажист был в отчаянии: ему казалось, что все, что могло привлечь глаз художника, было «давно воплощено Левитаном как нельзя лучше». Конечно, это было не так, и Бакшеев нашел свою тему и написал хорошую картину «Заштатный город Плёс».

А Левитан в это лето писал, как всегда, много этюдов, кончил картину «Ветхий дворик», начал большую картину «Тихая обитель», задумывал новые произведения.

Он заставлял себя работать каждый день — считал, что художнику это необходимо. Но не каждый день приносил ему удовлетворение, радость творчества. «Однажды, — рассказывает Бакшеев, — возвращаясь с этюдов, я увидел шедшего мне навстречу Левитана. Я спросил его: «Как работалось? Удачно ли?» — «Ничего не вышло», — отвечал он хмуро. Я не поверил: такой мастер, и вдруг неудача. Немного помолчав, Левитан добавил: «То, что я видел, чувствовал и остро переживал, мне не удалось передать в этюде».

В такие дни все представлялось Левитану в мрачном свете, опять никого не хотелось видеть, и он уходил один, уже без этюдника и зонта, с маленьким альбомом в кармане. Как-то поехал на пароходе в городок Юрьевец, в нескольких часах езды от Плёса. Городок раскинулся вдоль берега Волги, над ним — горы, покрытые хвойным лесом, далеко в рощице — монастырек. Левитан вдруг остановился. Где-то он видел вот такой же вечер, вот так же заходило солнце, так же по склонам горы побежали тени, покрыли монастырскую стену, и так же в лучах заката загорелась колокольня. Саввинов монастырь!.. И ярко всплыла в памяти вся картина того вечера, так ясно вспомнилось, что был он тогда в таком же мрачном состоянии духа и вдруг, увидев всю эту красоту, забыл обо всем и в восторге сказал: «Да, я верю, что это даст мне когда-нибудь большую картину!»

Эту большую картину он действительно написал теперь в Плёсе. В ней как бы слились в одно и саввинские переживания, и вновь увиденное, и сотни других воспоминаний Картину Левитан назвал «Тихая обитель». Это одна из лучших картин Левитана. Когда «Тихая обитель» появилась на девятнадцатой передвижной выставке, Чехов писал сестре: «Был я на передвижной выставке. Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина производит фурор... успех у Левитана не из обыкновенных».

9
Левитан становился знаменитым художником. Друзья, знатоки и любители искусства поражались его отточенному мастерству, его «виртуозности в обращении с цветом, мазком», уменью насытить картину солнцем, светом. Говорили, что никто, как Левитан, не умеет отбирать нужные краски для передачи самого существенного в пейзаже, а главное, не умеет так по-своему, «по-левитановски» показать «то скромное и сокровенное, что таится в каждом русском пейзаже, — его душу, его очарование».

На Волгу Левитан больше не ездил, но в памяти навсегда остались необъятные просторы Волги, маленькие волжские городки, тихие вечера, золотые закаты, бури... А людям оставил он драгоценный дар — волжские картины, этюды, много набросков, рисунков.

Осенью Левитан вернулся в Москву. Он уже привык к своей новой мастерской, полюбил ее. Прошел «английский период», как шутя называл Чехов годы жизни в меблированных комнатах «Англии», и вот теперь он в прекрасной мастерской, заставленной мольбертами. Все картины — начатые и законченные — получили свои места. У стен — подрамники, папки с небольшими этюдами на холсте, картонках, дощечках, написанные в разное время. В мастерской тихо, даже шагов не слышно — пол затянут сукном. Левитан садится в кресло, он думает о новых работах, о предстоящих встречах с друзьями. Чехов непременно сказал бы что-нибудь смешное и доброе, если бы увидел его сейчас. И Левитан ласково улыбается этой мысли — улыбка у него чуть застенчивая и кажется печальной от печальных глаз.

Левитан смотрит работы последних лет. С каждым самым маленьким рисунком связаны такие волнующие переживания, такое чувство глубокой любви к природе, к удачно найденному мотиву! Как это часто с ним бывает, он бормочет стихи — кажется, отвечает кому-то, несогласному с ним:

Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик.
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.

Он всматривается в картину, думает о том, что надо еще поработать над ней, что можно и нужно писать еще лучше. Он знает, как трудно иногда кончить картину, как страшно одним последним мазком все испортить. И тогда стоят они в мастерской, «дозревают», повернутые к стене.

Требовательность Левитана к себе не знала пределов. Он чувствовал малейшую фальшь в картине, каждую «неверно взятую ноту». «Дать на выставку недоговоренные картины, — говорил он всегда, — кроме того, что это и для выставки не клад, составляет для меня страдание, тем более, что мотивы мне очень дороги и я доставил бы себе много тяжелых минут, если бы послал их».


И.И. Левитан. Рисунок к картине «У омута»

Зиму Левитан прожил в Москве, а ранней весной 1891 года его, как обычно, потянуло на природу. На этот раз Левитан и Софья Петровна поехали в Тверскую губернию и поселились в деревне Затишье в маленьком домике. Недалеко была усадьба знакомых Левитана — Панафидиных. У них гостила племянница, Лидия Стахиевна Мизинова — Лика, девушка необыкновенной красоты, веселая, умница, большой друг всей семьи Чеховых. «Подруга моя и моих братьев» — так Мария Павловна знакомила ее со всеми. А братья Чеховы и Левитан ухаживали за ней, и все были немного в нее влюблены. «Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею — божественной Ликой! Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть», — так весело поддразнивает Левитан Чехова в первом же письме из Затишья. И дальше все письма к Чехову в это лето, да и не только в это лето, а всегда, заполнены шуткой, за которой чувствуется настоящая большая дружба, слышится живой голос Левитана: «Целую тебя в кончик носа и слышу запах дичи. Фу, как глупо, совсем по-твоему. Дай руку, слышишь, как крепко жму я ее?»

Панафидины любили и ценили Левитана-художника, бережно относились к нему, оберегали его рабочие часы; днем никто даже не ходил в Затишье. Вечерами они часто собирались в большом доме. Софья Петровна была прекрасной пианисткой, у Лики был чудесный голос. Левитан обычно сидел на ступеньках террасы — ему хорошо думалось и мечталось под музыку. Иногда на террасу выходила гостившая у Панафидиных молодая певица, и, когда Софья Петровна играла, она вдруг начинала кричать по-совиному, и кричала с таким совершенством, что через несколько минут к террасе слетались совы и вторили ей.


И.И. Левитан. У омута

Впервые в это лето Левитан как бы открыл для себя нового Чехова — пейзажиста — и писал ему: «В предыдущие мрачные дни, когда охотно сиделось дома, я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них — это верх совершенства; например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны. Я вчера прочел этот рассказ вслух Софье Петровне и Лике, и они обе были в восторге». А в конце письма снова озорная приписка: «Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь! Вот где настоящая добродетель!»

Все лето и осень Левитан был в приподнятом рабочем настроении. Он писал Чехову: «Смертельно хочется тебя видеть, а когда вырвусь, и не знаю — затеяны вкусные работы». Среди этих работ была и картина «У омута». История этой картины не совсем обычная. Недалеко от Затишья было имение баронессы Вульф, с развалившейся мельницей, со старой плотиной через речку, с глубоким темным омутом. «Гиблое место» — так говорили крестьяне и побаивались ходить к мельнице. Как-то всем обществом решили устроить пикник на этой мельнице. Левитана заинтересовал пейзаж у омута, и он тут же сделал карандашный набросок. Увидав его за работой, хозяйка имения подошла к нему и спросила:

— А знаете, какое интересное место вы пишете? Это оно вдохновило Пушкина к его «Русалке».

И она рассказала предание, связанное с этой мельницей: у ее прадеда, человека очень крутого нрава, был молодой слуга. Он полюбил дочь мельника. Когда об этом узнал прадед, он в гневе велел забрить своего крепостного в солдаты, а любимая им девушка утопилась.

Левитана взволновал рассказ. Он еще долго ходил один у плотины — все не мог отрешиться от тревожного чувства. На следующий день он снова вернулся к старой мельнице. Как-то сама собою возникла мысль о картине. Но ходить из имения на мельницу с большим подрамником было трудно. И вот целую неделю каждое утро он и Кувшинникова усаживались в тележку. Левитан на козлы, Софья Петровна на заднее сиденье, и везли подрамник на мельницу. К вечеру так же возвращались обратно.

Осенью Софья Петровна уехала. Панафидины предложили Левитану перебраться к ним; отдали в его распоряжение большой светлый зал, где он и принялся за работу, но скоро тоже уехал в Москву, в свою мастерскую, продолжал писать эскиз маслом. Рядом на стенде висел первый карандашный набросок — эскиз картины с тщательно прорисованными бревнами, с развалившимися мостками, с кустами и деревьями над омутом. Кроме этого наброска, на стенде еще стоял тот этюд, который так торжественно перевозился каждый день на мельницу. Это были первые наброски, записи на природе. А в душе картина жила такой, какую он открыл ее для себя, увидев в первый раз.

Картину Левитан назвал «У омута».

...Глубокий, черный омут. Над омутом лес, глухой, темный, и куда-то в глубь леса уходит чуть заметная тропинка. Старая запруда, бревна, мостки... Надвигается ночь. На воде искорки заходящего солнца, у берега плотины отражение опрокинутого леса; в небе серые, рваные тучи Вся картина как бы пронизана чувством затаенной, тревожной печали, тем чувством, которое охватило Левитана, когда он слушал рассказ о гибели молодой девушки, и которое владело им, когда он потом работал над картиной.


И.И. Левитан. Владимирка

Много-много лет висит эта картина в Третьяковской галерее, и все так же, как в первые годы, подолгу стоят перед ней завороженные зрители.

В том же левитановском зале висит и другая, быть может, самая значительная картина Левитана — «Владимирка». Она написана следующим летом после картины «У омута». Жил тогда Левитан недалеко от Болдина. Софья Петровна Кувшинникова рассказывает, как возникла у него мысль написать эту картину: «Однажды, возвращаясь с охоты, мы с Левитаном вышли на старое Владимирское шоссе. Картина была полна удивительной тихой прелести. Длинная полоса дороги белеющей полосой убегала среди перелеска в синюю даль. Вдали на ней виднелись две фигурки богомолок, а старый покосившийся голубец[5] со стертой дождями иконкой говорил о давно забытой старине. Все выглядело таким ласковым, уютным. И вдруг Левитан вспомнил, что это за дорога...

— Постойте. Да ведь это Владимирка, та самая Владимирка, по которой когда-то, звякая кандалами, прошло в Сибирь столько несчастного люда

Спускается солнце за степи,
Вдали золотится ковыль,
Колодников звонкие цепи
Взметают дорожную пыль...

И в тишине поэтичной картины стала чудиться нам глубокая затаенная грусть. Грустными стали казаться дремлющие перелески, грустным казалось и серое небо.

Присев у голубца, мы заговорили о том, какие тяжелые картины развертывались на этой дороге, как много скорбного передумано было здесь у этого голубца...»

Дорога перестала казаться «ласковой, уютной»; за ее тихой прелестью Левитан увидел настоящую Владимирку — дорогу скорби, увидел скованных цепями, голодных, измученных людей; казалось, он слышал и звон кандалов, унылые песни, стоны людей.

А в голове уже мелькали первые неясные обрывки мыслей, чудилась картина, и сердце сжималось от нетерпеливого волнения. Скорей домой!

Дома он набросал эскиз. На другой день снова был у придорожного голубца, делал наброски, в несколько дней написал этюд и заторопился в Москву кончать картину. Писал ее быстро, вдохновенно, под свежим впечатлением виденного и передуманного: дорога, исхоженная тысячами ног, уходит в синюю даль. У дороги — покосившийся голубец. По боковой тропинке идет странница с котомкой. А над дорогой — огромное хмурое небо... И хотя по большой дороге, по Владимирке, идет только одна старушка с котомкой и не видно арестантов в кандалах, мы как бы чувствуем незримое их присутствие, слышим звон кандалов...


И.И. Левитан. Над вечным покоем

Современная Левитану критика встретила картину осторожно, уклончиво, не желая, вернее, не смея понимать скрытого ее смысла. Зато зрители в огромном большинстве приняли, полюбили «Владимирку».

Эту картину Левитану не хотелось продавать — он подарил ее Третьяковской галерее. «Владимирка», вероятно, на днях вернется с выставки, — писал он Третьякову, — и возьмите ее и успокойте меня и ее».

И нельзя не преклоняться перед мужеством художника, который в годы черной реакции, в год, когда сам он был изгнанником, не побоялся написать картину «Владимирка».

10
В сентябре 1892 года, когда только что была закончена картина «Владимирка», Левитан уехал из Москвы. По велению царя Александра III, который говорил, что «рад, когда бьют евреев», всем евреям приказано было оставить Москву.

Левитан никогда не забывал того лета, когда его в восемнадцать лет первый раз «выгнали» из Москвы. Все годы в глубине души жила обида. И вот теперь снова «черта оседлости», скитания по разным местам и местечкам, невозможность работать. Мучительно было сознавать бесправность своего положения, мучительно думать, что это не только его судьба. Какой позор для России, для его родины, которую он так любит! Что делать? Как жить?

Он уехал в состоянии растерянности, тоски. В Москве и Петербурге возмущенные друзья подняли «страшный шум», добиваясь его возвращения. В конце концов начальство вынуждено было уступить — художника Левитана знали не только в России, но и за границей. В начале декабря ему разрешено было вернуться в Москву. Мастерская как бы ждала его. Все было в полном порядке: старый слуга Морозова — Иван Тимофеевич ревниво оберегал мастерскую и без Левитана никого не пускал в нее. Он заботился о художнике и по-своему любил его, хотя гораздо больше гордился его охотничьими подвигами, чем картинами. «Занятный он, — говорил Иван Тимофеевич, — пуля в пулю попадает и на большом расстоянии».

Левитан вернулся измученный, больной — начинало сдавать сердце. Друзья ждали его, устроили ему теплую, торжественную встречу, и почти каждый день кто-нибудь забегал в его мастерскую. Тотчас после возвращения Левитан буквально завалил себя работой. Он понимал: только работа спасет его от мучительных мыслей, даст радость, возможность жить.

А рядом нет Чехова, единственного настоящего друга. Случилось непоправимое, казалось, несчастье. Уже давно они не встречаются. Кто в этом виноват? Все получилось так нелепо, глупо! Чехов напечатал рассказ, и Левитан нашел в нем обидные намеки на себя, своих близких, возмутился, вспылил, говорят, даже собирался вызвать Чехова на дуэль... А теперь вот морщится, как от боли, вспоминая всю эту историю. Как мог он так не понять Чехова! Дружба с Чеховым освещала всю его жизнь, и никто, как Чехов, не умел так легко и хорошо разбираться в путанице его порою несвязных, буйных мыслей, чувств. Теперь все кончено. Все сильнее грызла Левитана тоска по другу. Хотелось иногда забыть обо всем, пойти к Чеховым. Но как на это решиться? Однажды — это было 2 января 1895 года — заехала к Левитану Таня Куперник, молодая писательница. Она собралась ехать в Мелихово к Чеховым и по дороге зашла посмотреть летние этюды Левитана. Когда Левитан узнал, куда она едет, он заговорил о том, как труден ему разрыв с Чеховым, как хотелось бы по-прежнему поехать к нему в Мелихово.

— За чем же дело стало? Раз хочется, так и надо ехать. Поедемте со мной сейчас!

— Как? Сейчас? Так вот и ехать?

— Так вот и ехать.


И.И. Левитан. Мелихово весной

«Левитан заволновался, зажегся... и вдруг решился. Бросил кисти, вымыл руки, и через несколько часов мы подъезжал... к мелиховскому дому, — вспоминала много лет спустя Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. ...И вот мы подъехали к дому. Залаяли собаки на колокольчик, выбежала на крыльцо Мария Павловна, вышел закутанный Антон Павлович, в сумерках вгляделся, кто со мной, — маленькая пауза — и оба кинулись друг к другу, так крепко схватили друг друга за руки — и вдруг заговорили о самых обыкновенных вещах: о дороге, погоде, о Москве... будто ничего не случилось».

Друзья вновь обрели друг друга. Крепче, душевнее стала дружба, и Левитан сиял от счастья, когда Чехов, наезжая в Москву, приходил к нему в мастерскую.

По-прежнему в мастерской Левитана вечерами собирались художники, артисты, музыканты. Было много музыки, пения, шли ожесточенные споры о литературе, об искусстве. Часто пел молодой Федор Иванович Шаляпин. Он восторгался Левитаном, его картинами и говорил, что когда поет романс Рубинштейна на слова Пушкина:

Слыхали ль вы за рощей глас ночной
Певца любви, певца своей печали? —

то всегда думает о «милом своем художнике».

Утренние часы Левитан неизменно отдавал работе. После работы он гулял по Москве. Обаятельно красивый, нарядный, он шел по улицам, и многие, узнавая его, восхищенно оглядывались. Левитан иногда сам посмеивался над собой. «А не правда ли, я очень похож на богатого перса, торгующего бирюзой?» — вдруг скажет, остановившись перед зеркалом.

На каждой передвижной выставке, на периодических выставках Московского общества любителей художеств, в Мюнхене на Международной выставке — везде появляются работы Левитана. Их очень много. Масло... акварель... пастель, которой он особенно увлекается в эти годы... Вот «Свежий ветер», картина, начатая еще на Волге и законченная только в 1895 году... Волга. Ветреный день. Солнце. Плывут по реке нарядные расписные баржи с товарами; навстречу им белый, сверкающий на солнце пассажирский пароход. Низко над водой летают чайки, высоко в небе ветер несет легкие, лохматые облака. Волга живет, волнуется, дышит...

Сколько в этой картине бодрости, жизнерадостности! Как много света, воздуха, как празднично сияют краски! Кажется, природа улыбалась художнику — ведь это были годы, когда свежий ветер врывался в жизнь родины, когда повсюду звучала боевая революционная песня Горького — «Песня о Соколе», когда людям легче становилось дышать...

Вот «Март» 1895 года — радостный, светлый, написанный в несколько дней. Небо ясное, синее; от него на снегу, под деревьями, синие, голубые тени. Стоят легкие березки. Скворечник ждет первых весенних гостей. Солнце золотит стволы берез, желтую стену деревянного дома, а на крыше крылечка тает последний вешний снег...

Вот и другая весна — 1897 года. «Весна. Большая вода» — светлая, радостная. Нежной голубизной сияет небо. Широко разлились весенние воды. Тихие, светлые стоят березки в воде. Вдали деревенька. Смотришь картину, и кажется — впереди ждет тебя большое счастье.


И.И. Левитан. Весна. Большая вода. 1897

А «Золотая осень» 1895 года, от которой трудно оторваться! Березки, одетые «в багрец и золото», глубокое голубое небо, вода и далеко — деревушка, зеленеют озимые всходы — к новой жизни пробуждается земля.


И.И. Левитан. Золотая осень. 1895

Почти каждая выставка, кроме радости, доставляла Левитану много тяжелых минут. Он всегда говорил, что не любит своих работ на выставках, что они кажутся ему «детским лепетом». «Помню, на передвижной стою у левитановской картины, — вспоминал народный художник СССР Константин Федорович Юон, — и вдруг, еще не оборачиваясь, чувствую сердцем приближение Исаака Ильича. Радостно жму его руку, стараясь подобрать самые дорогие слова, чтобы выразить свое восхищение. Левитан смущается, точно девушка, и тут же начинает хвалить случайный этюд, увиденный им на выставке. Ему хотелось скорее закончить разговор о своих картинах. Это не было показным, а было лишь проявлением его обычной скромности».

11
Поздней осенью 1897 года, на Калужской улице, во дворе городской больницы, собрались художники, учащиеся художественных школ. В этой больнице, в отделении для бедных, умер большой русский художник Алексей Кондратьевич Саврасов. День был хмурый, дождливый, и на душе у Левитана тоже было хмуро, тоскливо. Многое всколыхнула в душе смерть учителя, о многом хотелось подумать, многое вспомнилось.

Через несколько дней в газете появилась небольшая статья Левитана, посвященная памяти художника и учителя Саврасова. Левитан писал о том, что Саврасов прекрасный, глубокий художник, что он «создал русский пейзаж»; писал о нем сердечно, с большой любовью и уважением к памяти учителя.

Все эти дни Левитан неотступно думал о Саврасове, и невольно смерть учителя будила тревожные мысли о себе. Он сам давно был болен, и с годами ему становилось все хуже. А несколько месяцев назад известный московский врач профессор Остроумов выслушал его и нашел тяжелое заболевание сердца. Он не скрыл от Левитана опасности для жизни, настаивал на поездке за границу, и Левитану пришлось покориться.

Он уехал ранней весной и, как всегда за границей, под чужим небом чувствовал себя изгнанником. «Зачем ссылают сюда людей русских, любящих так сильно свою родину, свою природу, как я, например?! С каким бы восторгом я перенесся в Москву! А надо сидеть здесь, по словам докторов (съешь их волки!)», — пишет он товарищу.

Сидеть за границей было тем более тяжело, что он узнал о болезни Чехова, которому врачи запретили жить в Москве и отправили в Ялту. «Ах, зачем ты болен, зачем это нужно? — писал от другу. — Тысячи праздных, гнусных людей пользуются великолепным здоровьем! Бессмыслица. Ну, да храни тебя бог, мой милый, дорогой Антон. Обнимаю тебя». И в другом письме: «Милый, дорогой, убедительнейше прошу не беспокоиться денежными вопросами — все будет устроено, а ты сиди на юге и наверстывай свое здоровье. Голубчик, если не хочется, не работай ничего, не утомляй себя».

Он писал Чехову «не работай, не утомляй себя», а сам, вернувшись из-за границы, работал не покладая рук, не зная отдыха. Так много еще надо сделать! Силы уходят, все чаще сердечные припадки, все труднее жить.

Идут дни, недели, месяцы... Через год он снова «в ссылке» — лечится за границей и, вернувшись, радуется тому, что «чувствует себя иногда почти здоровым, что сердце спокойнее, лучше».

Опять Москва, московская жизнь, мастерская, друзья, выставки и еще новая работа — преподавание в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, руководство той самой пейзажной мастерской, где когда-то вели занятия его учителя — художники Саврасов и Поленов. Сначала Левитан колебался: достаточно ли у него опыта, знаний, хватит ли сил? Потом вдруг загорелся, воодушевился и решил принять предложение. К этому времени большое, хорошо поставленное училище стало главным центром художественной жизни Москвы. Вокруг него «вертелось все московское великое и малое художество», как говорил А.П. Чехов. Училище называли «московской академией» — академией гораздо более демократичной, чем петербургская Академия художеств.

Занятия начинались первого сентября. Накануне во двор училища въехала телега, нагруженная елочками, небольшими деревцами с желтыми осенними листьями, зеленым мохом, дерном... Опираясь на палку, Левитан ходил по двору — распоряжался.

Когда на следующий день ученики вошли в класс, то в первую минуту растерялись: почти половина большой мастерской была превращена в лес. Даже свет, от окна падал так, как будто это не комната, а лесная поляна. Левитан, весело улыбаясь одними глазами, предложил всем рассаживаться по местам, «выбрать свою точку зрения» и писать этюды. Он медленно ходил по классу, останавливался то около одного ученика, то около другого, смотрел работы, присматривался к ученикам... Присматривались к нему, знаменитому художнику, и ученики.

Прошло несколько дней, и казалось, что знают они его давно, — так легко и всегда неожиданно ново шла работа в мастерской. Левитан почти никогда не исправлял работ учеников кистью, а указывал на недостатки, говорил, что исправить, давал советы — простые, ясные, меткие. Как-то подошел к Петровичеву, постоял около него, спросил: «Почему вы пишете в каких-то лиловых тонах?» Петровичев сконфузился, сказал, что подсмотрел эти тона на французской выставке. «Ну зачем это? Вы знаете, мы с вами русские художники, давайте писать по-русски... Учитесь только у природы, ничему не подражайте, смотрите на все своими глазами». В другой раз подсел к Сапунову. «А вам, должно быть, попал в глаза Коровин? Он художник хороший, но лучше его не повторять, а писать по-своему», — сказал Левитан.

После «леса» мастерская превратилась не то в оранжерею, не то в цветочный магазин. Левитан любил цветы. «Я пишу цветы с наслаждением», — говорил он. И как чудесно писал и рисовал цветы — лесные фиалки, незабудки и одуванчики, васильки, сирень... Свое восхищение и любовь к цветам он старался передать ученикам. «На яркой окраске цветов, иногда более яркой, чем чистая краска, — вспоминал один из учеников Левитана, — мы учились превращать сырую краску в живописный образ цветка. Левитан часто спрашивал: «А из чего сделаны ваши цветы, что это: бумага, тряпки? Нет, вы почувствуйте, что они живые, что налиты соком и тянутся к свету; надо, чтоб от них пахло не краской, а цветами». И вся мастерская с увлечением писала белые с розовым азалии, серебристые листья бегонии, папоротники — все, что можно было достать зимой в Москве.

Подошла весна. В ясный апрельский день, когда в мастерской плохо ладилась работа, Левитан сказал: «Вижу, господа, что вам сегодня не работается. Саврасов, бывало, в такие дни гнал нас за город на этюды. А что, в самом деле, не поехать ли нам куда-нибудь за город, ну хоть в Сокольники, что ли?»

Но и в Сокольниках не работалось. Ходили по парку, наслаждались солнцем, «заражались природой», как шутя сказал Левитан. Он был весел, оживлен. Рассказывал о Саврасове, о том, как он много раз писал своих «Грачей», пока не написал тех, что в Третьяковской галерее; как учил долго и упорно работать над картиной; как часто говорил о том, что надо не только иметь глаза, но и чувствовать природу, слышать ее музыку и проникаться ее тишиной. Потом засмеялся и сказал: «А я еще думаю, надо учиться слушать, как растет трава».

Когда вечером, довольные и усталые, возвращались в Москву, Левитан вдруг сказал: «А не переехать ли нам всей мастерской на весну на дачу?» Мысль понравилась. Решили каждую весну и осень уезжать из города, работать на воздухе. Весну провели в Кускове, осень в Ново-Гирееве. После темноватых аудиторий училища, после комнатушек, где ютилось по двое, а то и по трое человек, подмосковные дачи казались настоящим раем. Правда, жилось скудно, питались чаем, гречневой кашей, изредка молоком; спали на стульях, на полу, подстелив свои легкие пальтишки. Но как хорошо работалось и как дружно жилось! Левитан приезжал часто и всегда привозил подкрепление — пакет с булками и колбасой.

Каждое утро все уходили на этюды; если с Левитаном, то недалеко — берегли силы учителя. Выбирали места, рассаживались на некотором расстоянии друг от друга. Левитан, опираясь на палку, медленно обходил всех, смотрел, давал советы. Подошел как-то к Липкину, который писал аллею старых лип. «Что вы делаете? Зачем выписывать подробности, вырисовывать веточки, дайте общее впечатление этого кружева веток... Самое трудное быть кратким, простым, без одного лишнего мазка».

Однажды кто-то стал жаловаться на то, что вокруг нет «красивых сюжетов». Левитан, всегда очень мягкий в обращении с учениками, рассердился:

— Это не так. Многие художники в поисках новых тем едут далеко и ничего не находят. Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете новое и интересное.

А на следующий день, когда все собрались после работы и разбирали этюды, Левитан вдруг достал томик Белинского, перелистал.

— «Пушкину не нужно было ездить в Италию за картинами прекрасной природы; прекрасная природа была у него под рукой здесь, на Руси, на ее плоских и однообразных степях, под ее вечно серым небом, в ее печальных деревнях, в ее богатых и бедных городах», — прочел он и сказал: — Вот это надо всем нам помнить.

Все ближе, сердечнее становились отношения Левитана с учениками. Он трогательно о них заботился, беспокоился, если замечал, что кто-нибудь нуждается, старался вовремя и необидно помочь, — он хорошо помнил годы своего ученичества. Одна из учениц Левитана писала о нем:

«Художник исключительного дарования, замечательный педагог, человек удивительно тонкой, благородной души, отзывчивый товарищ — таким мы все, кому выпало счастье учиться у него, знали Левитана».

12
В конце декабря 1899 года Левитан уехал в Ялту, к Чехову. «Сегодня жди знаменитого академика», — телеграфировал он другу. Звание академика Левитан получил около года назад, и тогда Чехов шутил: «Значит, Левитану уже нельзя говорить «ты».

К Ялте Чехов привыкал трудно. «Я чувствую себя здесь как в бессрочной ссылке», — писал он. «Знаменитого академика» приветливо встретило все чеховское семейство. Его водили по всем комнатам недостроенного дома, показывали недавно посаженный сад, рассказывали о том, чего еще нет и что будет со временем. Скупо грело декабрьское солнце, и, пока не позвали обедать, друзья сидели на веранде. Далеко внизу рассыпались домики Ялты, синело море. Говорить ни о чем не хотелось. Доктор Чехов знал, что положение друга безнадежно, что жить ему осталось считанные месяцы, а у Левитана болезненно сжималось сердце — так сильно изменился Чехов. Он зябко кутался в плед, глаза у него были больные, грустные.

Около двух недель прожил Левитан у Чеховых. Вечерами в кабинете топился камин — в доме было холодновато, отовсюду дуло. Левитан обычно сидел на маленьком диване. Чехов ходил по комнате, чуть сгорбившись. Говорили о Москве, о «профессорстве» Левитана, о картинах, написанных и задуманных. Чехов шутил, и улыбка у него была все та же — мягкая, милая. Иногда приходили ялтинские гости посмотреть знаменитого художника. Как-то Чехов заговорил о том, как скучно ему в Ялте, как хочется на север — посмотреть березки, лес, поле.

— Маша, — сказал вдруг Левитан, — принесите мне картону.

Мария Павловна принесла большой лист картона. Левитан подошел к камину, примерил, вырезал. И через полчаса в углублении над камином висела чудесная небольшая картина: лунная ночь, поле, стога сена и вдали полоска темного леса...


И.И. Левитан. Сумерки. Стога. 1899

В Москве Левитана с нетерпением ждали ученики его мастерской. В конце февраля должна была открыться двадцать восьмая передвижная выставка, на которую Левитан послал несколько картин: «Стога. Сумерки», «Ручей весной», «Летний вечер»... Но главное, на эту же выставку были приняты работы двух его учеников — Петра Ивановича Петровичева и Николая Николаевича Сапунова. Волновалась и переживала это событие вся мастерская, и больше всех Левитан. «Сегодня еду в Питер... — мои ученики дебютируют на передвижной. Больше чем за себя трепещу!» — писал он Чехову.

Картины учеников имели успех. Их признало и приняло в свои ряды старшее поколение передвижников. Левитан чувствовал себя именинником.

Месяца два после Крыма Левитан был оживлен, бодр, говорил, что Крым восстановил его, что он «работает крымским зарядом». Но к весне ему стало хуже. В глубине души, для себя одного, он знал, что положение его безнадежно. Он жил в постоянной тревоге, его больное сердце не знало покоя. Охотник, бродяга, художник, бесконечно влюбленный в природу, он часто теперь видел эту природу только из окон своей мастерской, на своих картинах. Изредка еще ездил в Химки, куда на этюды перебралась его мастерская. Но чаще теперь ученики заходили к нему, привозили свои работы. Как-то привез свои этюды и письмо от всей мастерской Борис Николаевич Липкин. Письмо было веселое, ученики писали, что в Химках даже грачи соскучились по Левитану и все время кричат: «Где Левитан? Где Исаак Ильич?» Левитан обрадовался письму — он любил шутку. «Передайте грачам, — сказал он, — что как только встану — приеду. А если будут очень надоедать, попугайте: не только приедет, но и ружье привезет».

В Химки Левитан больше ездить не мог. Но в мастерской, преодолевая болезнь, усталость, продолжал работать. На столах, в папках — всюду лежали рисунки: акварель, тушь, перо, карандаш, подсвеченный акварелью... Как много было здесь рисунков, посвященных русской деревне! В разное время года, в разные дни, и ненастные и солнечные, зарисовывал Левитан нищую, родную ему русскую деревню. Избушки, поникшие под дождем. Ясные дни ранней весны. Летний вечер. Последний луч солнца над деревней. Дорожка. Луна и одинокие стога сена в поле... Это были его «записные книжки», натурный материал, накопленный за много лет.

А на мольбертах стояли картины, начатые, оконченные... Среди них огромное полотно «Озеро. Русь» — так хотел Левитан назвать картину, но не решился. Просто «Озеро» — большое, великолепное озеро в ясный, солнечный день. Высокое лазурное небо, по небу плывут облака. Узкая полоска берега, на берегу деревушки с белыми церквами. И небо, и облака, и деревушки отражаются в озере, как бы плывут в светлой прозрачной воде. Дует легкий ветер, рябит воду, колышет прибрежный тростник...


И.И. Левитан. Озеро. 1899—1900

Над картиной Левитан начал работать год назад, но в сущности она многие годы жила с ним. «Бывают такие темы, — говорил он, — всю жизнь тревожат, но их, может быть, никогда не напишешь. Возможно, что они-то и есть главные». Такой «главной темой» была для Левитана и эта картина — последняя его картина, посвященная русской природе, родине, России.

Источник: Шер Н.С. Рассказы о русских художниках. – М.: Детская литература. 1966. с. 341-391.


1. Автор этой книги, Надежда Сергеевна Шер (1890–1976), много лет трудилась над созданием рассказов о великих русских писателях и художниках. Одна из ее больших книг так и называется: «Рассказы о русских писателях». Вышла она впервые в Детгизе в 1957 году, очень скоро была замечена и по достоинству оценена юными читателями. Книга эта переведена на другие языки и переиздана в некоторых республиках и за рубежом.
Писательница много сделала как составительница сборников стихотворений поэтов-классиков. Читателям уже известны книги: «Родные поэты» и «Родная поэзия». Составила эти сборники и написала живые, интересные рассказы о поэтах, чьи стихи там помещены, Надежда Сергеевна Шер.
Книга, которую вы держите в руках, – о художниках. В ней просто и задушевно рассказано о великих живописцах, чьи имена близки и дороги всем, кто любит искусство. Прочитав ее, вы узнаете много интересного о детстве и юности наших любимых художников, о среде и условиях, в которых они жили и создавали свои замечательные полотна, о том чудесном мире красоты и поэзии, который называется искусство. (вернуться)

2. Ацтеки – одно из индейских племен Мексики. (вернуться)

3. Барбизонцы – группа французских художников-пейзажистов, работавших в 30—60 гг. XIX в в деревне Барбизон, близ Парижа. (вернуться)

4. Mont Blanc (Монблан) – высочайшая вершина Альп. (вернуться)

5. Голубец – деревянный могильный памятник с крышей и крестом. (вернуться)




 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Рассказы
о русских художниках

В.Г.Перов
В.М.Васнецов
 
 
 
Литература для школьников
 
Яндекс.Метрика