Левитан. Рассказы о русских художниках. Шер Н.С. Стр. 1
Рассказы о русских художниках
 
 Главная
 
Рассказы
о русских художниках


В.Г.Перов

В.М.Васнецов
 
Исаак Левитан.
Автопортрет, 1885. Третьяковская галерея
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Из книги Н.С.Шер[1]
Исаак Ильич Левитан
(1860-1900)
1
В Москве, на Мясницкой улице[2], в Училище живописи, ваяния и зодчества кончились вечерние классы — разошлись учащиеся, погасли последние огни.

В одном из классов верхнего этажа, в углу, за мольбертом, сидел мальчик. Прислушиваясь к тишине, он ждал, когда школьный сторож, отставной солдат, по прозвищу «Нечистая сила», кончит свой обход. Вот где-то хлопнула одна дверь, другая, раздались тяжелые шаги по лестнице... Вот шаги ближе... Открылась дверь, в глаза метнулся огонек жестяного фонарика, по стенам, по потолку скользнули тени... Дверь закрылась, человек ушел, и мальчик в углу остался один.

Оставаться в училище после классов строго воспрещалось, но уже не первый раз ученик Исаак Левитан прятался от сторожа и ночевал в пустых холодных классах. Ему некуда было идти: родители умерли, сестры жили у чужих людей, а старший брат Адольф, который тоже учился в училище, часто и сам не знал, где найдет ночлег.

Тревожно и тоскливо было Исааку Левитану одному в огромном старинном доме, где, как говорил сторож «Нечистая сила», по ночам бродили привидения. И все-таки это было лучше, чем улица, скамья на бульваре или чужой угол, предложенный из милости.

Каждое утро невыспавшийся и голодный, осторожно, чтобы не возбуждать ничьих подозрений, пробирался он в свой класс и садился за мольберт. Учился он блестяще. Но как часто во время классов он вдруг со страхом вспоминал, что нечем платить за учение, что прохудились башмаки, не на что купить хлеба.

Однажды в класс вошел инспектор училища и объявил, что воспитанник Левитан исключается из училища за невзнос платы за учение. Исаак знал, что когда-нибудь это должно случиться, весь съежился, судорожно собрал папку, кисти, краски и, ни на кого не глядя, ушел из класса.

«Тут, — вспоминал позднее один из товарищей Левитана, — весь класс, вся сотня загудела, как один человек. Моментально собрали всю сумму и внесли в канцелярию». Кто-то побежал вниз за Левитаном, а он стоял у окна, не решаясь навсегда уйти из училища.

Пойдем, все улажено, — сказал товарищ.

Левитан посмотрел на него, но, казалось, он ничего не видел. Потом вдруг расплакался и, быть может, впервые в жизни понял тогда, что жалость оставляет в душе горький осадок. Но тогда же узнал он и другое: это товарищи, это друзья возвращают его в училище.

Вскоре совет преподавателей училища постановил воспитанника Левитана, как «оказавшего большие успехи в искусстве», освободить от платы за учение и назначить ему небольшую стипендию.

В училище было четыре класса: начальный, или, как его называли, оригинальный класс, головной класс, фигурный и натурный. Время обучения в каждом классе не ограничивалось. Из класса в класс переводились ученики, сдавшие все полагающиеся работы и хорошо усвоившие все, что полагалось знать для данного класса.

Левитану шел семнадцатый год, когда он перешел в натурный класс, которым руководил Василий Григорьевич Перов[3].

Перов, один из организаторов Товарищества передвижных художественных выставок[4], был превосходным художником и очень хорошим преподавателем. Бережно, любовно и вместе с тем очень требовательно относился он к своим ученикам. Ученики часто бывали у него на квартире, в его мастерской — он жил в училище. В этой мастерской происходили очень интересные беседы, шли жаркие споры об искусстве, о мастерстве художника, о картинах очередной передвижной выставки, которую привозили из Петербурга в Москву и устраивали обычно в здании училища.

В натурный класс во время занятий заходил иногда художник Алексей Кондратьевич Саврасов[5], автор чудесной картины «Грачи прилетели». Он был дружен с Перовым. Оба были передвижниками, оба любили свою преподавательскую работу, относились к ней очень серьезно. Саврасов обыкновенно проходил по рядам, внимательно рассматривал работы учащихся, перекидывался несколькими словами с Перовым и уходил в свой класс — пейзажную мастерскую. Как-то, проходя по классу Перова, он остановился у мольберта Левитана. Его поразила просто, от души написанная небольшая картина природы. Уже давно приметил он этого застенчивого, скромного и очень красивого мальчика в поношенном клетчатом пиджачке и не по росту коротких брюках; уже давно нравились ему работы Левитана, и казалось, что выйдет из него прекрасный пейзажист. Когда он заговорил об этом с Перовым, Перов согласился отпустить Левитана в класс Саврасова. Левитан был счастлив: он знал и любил картины Алексея Кондратьевича и сам мечтал быть художником-пейзажистом. В училище о Саврасове говорили, что он человек необыкновенный. Преподаватели и ученики знали, как страстно любит он природу, видели, что, когда начинается весна, овладевает им беспокойство и все равно не удержать его в училище, знали, что и вся мастерская вместе с Саврасовым заражена этим беспокойством. И вот наступал день, когда учащиеся его мастерской в первый раз после долгой зимы отправлялись с ним за город. Обычно это бывало в конце марта — в месяц, когда прилетали грачи. И потом почти все занятия переносились из мастерской на природу. Целые дни бродили ученики с учителем по лесу, смотрели на последний талый снег, на ручьи, звенящие по оврагам, на сияющее голубизной весеннее небо. Саврасов всех заражал своей вдохновенной, неутолимой любовью к природе. Саврасов говорил, что у художника не должно быть «ленивых глаз», учил смотреть и видеть природу, находить очарование в самом простом пейзаже. Он часто писал этюды вместе с учениками и считал, что, работая вместе с ними, может постоянно следить за ними и в то же время дать им возможность следить за ходом своей работы.

Левитан любил садиться со своим мольбертом поближе к Саврасову. Как-то Саврасов поднял к небу свою лохматую голову, прислушался и сказал: «Слушай, жаворонок! Вот и писать надо так, чтобы на картине не было видно жаворонка, а слышно было, как поют птицы, дуют ветры, звенят ручьи». И когда Саврасов так говорил, Левитану казалось, что

С природой одною он жизнью дышал:
   Ручья разумел лепетанье
И говор древесных листов понимал,
   И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна...

Стихотворений Левитан знал множество и особенно любил стихи о природе. Иногда бросит кисть и читает стихи Пушкина, Тютчева, Некрасова, Никитина... читает хорошо, очень просто. Подойдут товарищи, те, что сидят поближе, слушают, слушает и Саврасов. А потом снова за работу.

Саврасова радовало, что Левитан чувствовал природу глубоко, по-своему. Пойдут все на этюды, бродят, бродят и ничего не находят интересного, а Левитан всегда принесет прекрасный этюд — то поймает на холст последний луч солнца, то напишет покосившиеся домики деревушки, то березовую рощицу...

Иногда заходил Левитан в натурный класс к Перову, к товарищам. По старой памяти садился за мольберт, писал с натуры. Как-то в несколько часов написал не обязательный для пейзажистов этюд натурщика. Полагалось писать такой этюд месяц. Ему все давалось легко, но он никогда не был вполне доволен собою.

Народный художник СССР Василий Николаевич Бакшеев, сверстник и товарищ Левитана по училищу, рассказывал, как однажды Левитан показал ему пейзаж, написанный при ярком солнечном освещении, изображающий поле, усеянное цветами. «...Не могу справиться: яркое солнце, но нет предметов, дающих тень, а солнце без тени передать трудно», — сказал он. Долго Левитан бился над этим пейзажем и в конце концов уничтожил его. Таков был конец многих его работ.

2
В марте 1877 года, в год, когда Левитан перешел в саврасовскую мастерскую, в Москву из Петербурга приехала пятая передвижная выставка и, как обычно, расположилась в здании училища. Перов настоял на том, чтобы одновременно с передвижными выставками в особом зале устраивались и выставки учащихся Для всего училища каждая выставка была большим праздником. Пока готовились к выставке, отбирали работы, было много волнений, огорчений, шума, суеты. А потом тень за днем учащиеся много часов проводили на выставке — и на своей и у передвижников, которых узнавали все ближе. И чем ближе узнавали, тем больше понимали, что у училища и у Товарищества художественных передвижных выставок много общего и что путь в искусстве у них один.

На выставке работ учащихся всегда было много народу; в печати одобрительно отзывались и о выставках в целом, и об отдельных работах. Илья Ефимович Репин, уже тогда признанный художник, писал В.В. Стасову, что его удивляет и радует московская молодежь, среди которой много настоящих талантов.

До сих пор Левитан не принимал участия в ученических выставках, и пятая выставка была первой, на которой появилось сразу две его картины: «Солнечный день. Весна» и «Вечер». Это были очень разные картины. Первая — радостный день весны. Уголок самого обыкновенного деревенского дворика, заросшего травой. Березки. Крыльцо, освещенное солнцем, куры копошатся в траве. Вторая картина — грустная. Далеко на горизонте догорает вечерняя заря, а над нищей деревушкой, над убогими избами сгустились сумерки.

Когда Левитан писал эти картины, ему не было еще шестнадцати лет, и есть в них и робость юноши, и некоторая хорошая подражательность учителю Саврасову, но есть уже и своя, левитановская душевность, искренность.

После выставки в одной газетной статье отметили картины Левитана и писали, что он «умеет чувствовать природу и верно передавать свои впечатления». Это был первый печатный отзыв о картинах Левитана, и он, смущаясь, гордился им.

Среди своих товарищей по училищу Левитан был самым бедным, он все еще не имел постоянного угла, продолжал ночевать то в училище, то еще где-нибудь, и никогда досыта не наедался. Когда в перерыве между занятиями толпа учащихся с шумом врывалась в комнату, где со своими корзинами, наполненными разной едой, сидел старик Моисеич, Левитан, случалось, терпеливо ждал, пока все разойдутся, и потом застенчиво, неловко просил дать ему пообедать «до пятачка». Обед «до пятачка» был и так достаточно скуден, а служил Левитану не только обедом, но завтраком и ужином. Если же не было этого пятачка, Моисеич давал ему и другим ученикам в долг, часто без отдачи. Моисеич и жена его были хорошие, добрые люди, любовно относились к воспитанникам училища.

Моисеич ходил на все передвижные выставки и непременно заходил в ученический зал. Он приходил туда утром в день открытия, брал каталог, свертывал его трубочкой и через эту трубочку внимательно рассматривал картины. А к часу был уже в училище на своем посту и кормил своих «художников». Бедняки учащиеся, окончив училище и получив первые деньги за проданные картины, считали своим долгом прийти в училище и щедро расплатиться с Моисеичем. Так сделал впоследствии и Левитан.

Но как ни угнетала Левитана бедность, о которой он не любил говорить даже самым близким людям, он все-таки чувствовал себя счастливым — так велика была его любовь к искусству. А рядом были друзья, товарищи по училищу — Михаил Нестеров, Николай Касаткин, Алексей Степанов, Абрам Архипов, Василий Часовников, Николай Чехов, брат писателя Антона Павловича Чехова. Все они любили Левитана за его «большой и красивый талант», за скромность, за умение быть настоящим другом. Они любили его какой-то особой, ласковой любовью. «Встретишься с ним, перекинешься хотя бы несколькими словами, и сразу делается как-то хорошо», — говорили они. И помогать ему старались осторожно, бережно, иногда по-мальчишески нескладно, но всегда от всей души. И Левитан понимал это и не обижался, когда кто-нибудь совал ему в карман пиджачка немного денег, тюбики красок, кисть...

После каждой выставки в классах у Перова и Саврасова занятия шли напряженнее, веселее; в разговорах, спорах кипели страсти, рождались горячие замыслы, надежды. Оба учителя все чаще стали подумывать о том, что необходимо устраивать отдельные, самостоятельные ученические выставки. Они видели, как «выросли» их ученики, знали, что некоторые из них уже давно работают самостоятельно, и работают хорошо. А главное, считали, что такие выставки помогут ученикам встать на ноги, дадут им какой-то определенный заработок. Они помнили и свои, очень тяжелые ученические годы, всячески старались помогать своим питомцам. С болью душевной смотрели они на то, как часто талантливые ученики не выдерживали трудных условий жизни, уходили из училища, становились безвестными учителями рисования и, бросив высокие мечты о настоящем искусстве, начинали писать пошленькие картинки для продажи. А кое-кто нанимался летом на работу в деревне, копил деньги и осенью снова возвращался в училище.

С большим трудом добились Перов и Саврасов разрешения на устройство самостоятельной ученической выставки. Когда Саврасов стремительно вошел в класс, чтобы сообщить об этом своим ученикам, вид у него был такой торжественный и взбудораженный, что они ждали какого-нибудь необыкновенного предложения или очередного «разноса», а он помолчал, добродушно оглядел своих питомцев и сказал: «Работайте, будет своя выставка».

В одно мгновение все повскакали с мест, окружили учителя, загудели, закричали: «Своя выставка!..» В этих двух словах для всех юношей заключалось так много смысла, так много самых смелых надежд!

К первой выставке, которую предполагалось открыть в январе 1879 года, готовились задолго, узнавали, кто что пишет, много ли набралось у кого этюдов, советовались друг с другом, обсуждали ошибки, спорили.

Выставка получилась интересная, посетителей было очень много. С нетерпением ждали Павла Михайловича Третьякова, который бывал на всех выставках и всегда внимательно присматривался к работам молодых, начинающих художников. А они все хорошо знали дорогу в Лаврушинский переулок, не раз видели в галерее и самого Третьякова, который «подходил то к одной, то к другой картине, пристально, любовно всматривался в них, вынимал из сюртука платок, свертывал его «комочком», бережно стирал замеченную на картине пыль, шел дальше, говорил что-то двум служителям, бывшим при галерее, и незаметно уходил».

У Левитана на выставке была не совсем законченная картина «Вид Симонова монастыря». Позднее художник М.В. Нестеров, вспоминая ученические годы, говорил: «Первая ученическая выставка показала, что таится в красивом юноше. Его неоконченный «Симонов монастырь», взятый с противоположного берега Москвы-реки, приняли как некое откровение. Тихий покой летнего вечера был передан молодым собратом нашим прекрасно».

Где сейчас находится эта картина, неизвестно. Возможно, сам Левитан кому-нибудь ее подарил — он щедро раздавал свои работы.

3
1879 год был трудным годом для всех людей, искренне любящих свою родину — Россию. Год был неурожайный, народ голодал, в городах и селах свирепствовала эпидемия чумы, дифтерита, с которыми тогда еще не умели бороться.

После покушения на царя Александра II началась жестокая реакция, усилился жандармско-полицейский террор. Людей, казавшихся подозрительными, бросали в тюрьмы, ссылали на каторгу. По приказу царя для борьбы с «нечистыми силами революции» было создано Главное тюремное управление, и на остров Сахалин спешно пересылались первые партии уголовников и «политических» преступников. А для того чтобы отвлечь народ от революционного движения, которое, несмотря ни на что, росло и крепло, царские приспешники распускали слухи о том, что во всех бедах русского народа виноваты евреи. Началось возмутительное, дикое преследование евреев.

Исааку Левитану запрещено было жить в Москве. Не закончив учебного года, ни с кем не простившись, он уехал в подмосковный дачный поселок Салтыковку, куда вынуждены были переселиться из Москвы его старшая сестра с семьей и брат. Никогда до сих пор он не чувствовал с такой остротой унизительного, бесправного положения еврея. Ему казалось, что каждый встречный догадывается о том, что его выгнали из Москвы, и он прятался от людей. Целые дни бродил один по лесу или в хозяйской дырявой лодке, которую кое-как починил сам, уплывал в тростники на озеро. Голодный, ободранный, он в эти часы забывал и о продранных локтях своей рубахи, и о штопанном-перештопанном пиджачке, и о той нарядной дачной публике, которая так презрительно, свысока оглядывала его.

Он писал этюд за этюдом — тростники на озере, зеленый берег, дуб среди молодых осинок и березок... И вдруг ловил себя на том, что напевает песню, любимую саврасовскую:

Среди долины ровныя
На гладкой высоте
Растет, цветет высокий дуб
В могучей красоте.

Ни долины, ни высокого дуба перед глазами не было, а был молодой веселый дубок, и было радостно чувствовать, что он свой, написанный от всей души, «своим голосом», как говорил учитель Саврасов.

Иногда в дождливые вечера, когда никто из дачников не гулял по платформе Левитан любил встречать и провожать московские поезда. Блестели рельсы, в лужах отражались и дрожали огни фонарей, а из темноты врывался на вокзал тремя огненными глазами паровоз. Левитан спешил схватить, запомнить эти мгновения — ему хотелось написать такую картину. И он написал ее и назвал: «Вечер после дождя». Картина понравилась его родным, нравилась и ему самому, но в грустные минуты, в минуты сомнений думалось: что, если это случайная удача, а он принимает ее за подлинный огонь творчества?

На семейном совете решено было продать картину; другого выхода не было — так измучила нужда. Но для того чтобы продать картину, надо было ехать в Москву. В чем? Нельзя же художнику ехать оборвышем! Тогда муж сестры достал где-то денег, купил костюм, рубашку, башмаки. Сестра решила, что теперь Исаак «одет по-человечески» и может продавать свое произведение как настоящий художник.

И вот Исаак едет в Москву, на Покровку, в антикварную лавку Родионова, который, как говорили в училище, покупает все — и старинные вещи, и картины молодых художников, и даже золоченые рамы без картин. Исаак поехал без разрешения полиции, и ему было немного страшно, и, пожалуй, еще страшнее было входить в лавку. Он долго стоял у витрины, прежде чем решился войти, а когда наконец вошел, то навстречу ему сразу бросился сам хозяин — будто он ждал его. Левитан развернул картину, поставил к стене. Родионов смотрел долго, внимательно и предложил заплатить за картину сорок рублей. Левитан тотчас согласился — никогда в жизни не было у него столько денег. Он шел на вокзал по московским улицам и чувствовал себя счастливым богачом. А картину его очень скоро Родионов кому-то перепродал, она исчезла, и неизвестно, где теперь находится; о ней остались воспоминания родных Левитана и рисунок в одном из журналов того времени.

Брат Адольф, который, быть может, втайне завидовал тому, что «Левитан-младший» — так называли Исаака в училище — не только догнал, но уже давно и перегнал его в живописи, как-то шутя предложил написать портрет «будущего знаменитого художника». «Будущий знаменитый художник» был польщен, согласился позировать брату и сидел терпеливо. «Левитану-старшему» удалось передать на портрете — пусть даже не совсем мастерски написанном — то трогательно-детское, чуть наивное и мечтательное выражение лица, которое так пленяло всех, кто знал Левитана в те годы. Ему было тогда восемнадцать лет, и это был первый написанный с него портрет.

Лето подходило к концу. Товарищи привезли Левитану удостоверение из училища, которое помогло ему получить разрешение на право жительства в Москве. Он вернулся в училище. Первое, что он сделал, снял комнату. Комната была маленькая, грязноватая, но с самоваром утром и вечером, с хозяйской мебелью: диван, стол, два стула, тусклое зеркало в простенке между двумя узенькими окнами. Левитану первые дни все не верилось, что у него есть своя комната, что никто не смеет выгнать его, что он может сколько угодно сидеть на диване, приглашать к себе товарищей. Правда, денег от продажи картины осталось немного, но Левитан был полон самых светлых надежд, мечтал о будущих картинах и каждое утро уезжал за город встречать солнце, работать на открытом воздухе.

Начался учебный год. Собрались товарищи, приступили к занятиям, и снова всей гурьбой вместе с Саврасовым отправлялись за город «ловить первые дни осени». Случалось иной раз, что между ними не было Левитана, и хотя Саврасову грозили неприятности за то, что распускает он своих учеников, но на Левитана он не сердился — знал, что к вечеру он приедет, проработав весь день, и непременно привезет что-нибудь новое и интересное.

И в мастерской Саврасова, и в других классах училища уже начинались разговоры о будущей второй ученической выставке, говорили о том, что скоро начнется отбор лучших работ для нее. Комната Левитана была вся завешана этюдами, небольшими картинами, и товарищи часто забегали посмотреть его «выставку». Как-то зашел Николай Чехов, который уже не раз смотрел «выставку», а сегодня Левитан хотел показать ему новую картину.

Он поставил на стул небольшую, еще не совсем просохшую картину.


Левитан И.И. Осенний день. Сокольники

...Осень. Тихий, печальный день. Серое небо. Далеко-далеко в сосновый бор уходит дорога. Вдоль дороги молодые кленовые деревца; они уже засыпали землю желтыми, золотыми, коричневыми листьями...

Николай Чехов смотрел молча, а Левитан, как всегда, когда показывал кому-нибудь свою работу, нетерпеливо ждал, смущался, волновался. Вот сейчас Чехов скажет, что картина никуда не годится. Но картина Чехову в общем нравилась; он сказал только, что она выиграет, если по дороге пойдет красивая женщина. Чехов уговорил Левитана, и через несколько дней по осенней дороге уже шла молодая женщина в черном платье — ее вписал в картину Чехов. Стала ли картина лучше? Саврасов считал, что картина испорчена. И, возможно, где-то в глубине души Левитан был согласен с ним. Ведь его «Осенний день» должен сам по себе передать зрителю поэтическое, грустное настроение осеннего дня, захватить его тем чувством, с каким он, художник, писал картину. А если этого нет, значит, он не справился с работой. Но переделывать было некогда, да и друга обижать не хотелось. Так и осталась на картине Левитана молодая женщина, написанная Николаем Чеховым.

25 декабря 1879 года открылась вторая ученическая выставка. На всю жизнь запомнился Левитану этот день: морозное, вьюжное утро, щемящая сердце тревога, с которой подходил он к училищу, чувство какой-то неловкости за свои картины, которые вдруг показались ему чужими, малоинтересными.

Народу на выставке было много. Важно шествовали профессора, встречая гостей и давая им объяснения по выставке. Группками собирались герои дня — ученики. С трепетом в сердце они перешептывались и старались держаться подальше от своих работ.

К концу дня приехал Павел Михайлович Третьяков. Он ходил по выставке молчаливый, немного старомодный в своем длинном черном сюртуке и внимательно смотрел каждую картину. Вот он подошел к картине «Осенний день. Сокольники». Долго стоял перед ней. Ему понравилась эта русская осень, написанная так задушевно. Он захотел познакомиться с молодым художником. А молодому художнику в первое мгновение захотелось убежать, спрятаться. Потом он стоял перед Третьяковым, растерянный, застенчивый и очень счастливый, и не знал, что говорить.

Третьяков сказал, что картину он купит для галереи и может заплатить за нее сто рублей. Так в Третьяковскую галерею попала первая картина Левитана. Она и до сих пор висит в левитановском зале.

Выставка продолжалась две недели, и все это время Левитан жил в каком-то смутно-тревожном, радостном волнении. Друзья поздравляли его, радовались его удаче — ведь попасть в Третьяковскую галерею было большой честью для каждого художника, особенно для молодого, начинающего. Приподнятое, счастливое настроение отражалось и на работе Левитана — он писал много, с увлечением, легко. Если нельзя было ехать за город, он работал дома — писал крыши, небо, которые видел из окон своей комнаты.

А с весной пришла новая радость — совет училища выдал Левитану деньги для поездки на Волгу, где он должен был писать этюды. О Волге он мечтал давно и теперь с радостью готовился к поездке — купил краски, холст. Но ехать ему не пришлось: тяжело заболела сестра и деньги нужны были на ее лечение. Он перевез сестру на дачу в Останкино, сам ухаживал за ней и выходил ее.

Все лето он работал и работал — писал пейзажи в окрестностях Останкина и сделал так много, как ни в одно лето. Его мучила совесть за истраченные «волжские» деньги, но поступить иначе он не мог. Когда же осенью привез он свои пейзажи в училище, то никто не заговаривал о Волге — начальство осталось довольно его летними работами.

А Саврасов? Он все чаще пропускал уроки в мастерской, все реже выезжал со своими учениками за город. «Он приходил в мастерскую редко, бедно одетый, окутанный в какой-то клетчатый плед, — вспоминал один из лучших его учеников, К.А. Коровин. — Лицо его было грустно. Горькое и скорбное было в нем». Приходил он часто после запоя — это была тяжелая болезнь, которую он не мог побороть. В Саврасове погибал художник и мудрый наставник, который так много давал своим ученикам.

Левитан тяжело переживал трагедию любимого учителя, да и не он один. Вся мастерская жалела Саврасова, но никто не знал, как и чем помочь ему. Особенно трудно приходилось саврасовской мастерской в самую горячую пору — во время подготовки к очередным ученическим выставкам. Все работали почти без учителя, но на каждой выставке непременно были работы лучших учеников Саврасова: Левитана, Коровина, Светославского...

На третьей ученической выставке Саврасова не было, и по училищу разнесся слух, что он уволен с работы и в свою мастерскую больше не вернется.

Осенью 1882 года вместо Саврасова пришел новый преподаватель — превосходный художник Василий Дмитриевич Поленов[6]. Его хорошо знали и любили в саврасовской мастерской за солнечный, радостный «Московский дворик», за чудесную картину «Бабушкин сад», которые не так давно видели на передвижных выставках. С приходом Поленова все приободрились. Снова всей мастерской стали ездить за город на этюды. Поленов умел заинтересовать учащихся. В своих учениках он видел прежде всего «товарищей по делу», был отзывчив на все то новое, свежее, что вносила талантливая молодежь. Так же как Саврасов, учил внимательно наблюдать природу, изучать ее, говорил о том, что надо уметь находить красоту в самом скромном уголке природы; надо, чтобы на картине было больше воздуха, света, простора. «Начиная писать, вы должны представить, что эта ваша очередная работа будет обязательно лучше предыдущей. Да и как этого не внушать себе?! Ведь вы идете не книзу, а кверху, не назад, а вперед».

Человек щедрой души, искренний, горячий, он скоро стал другом своих учеников, их старшим товарищем. По словам одного из учеников Поленова, он буквально обожал Левитана, и тот был принят у него как свой человек, как родной. А Левитан на всю жизнь сохранил к Поленову нежную любовь и уважение.

4
Близился срок окончания училища. Для того чтобы получить звание классного художника, надо было написать последнюю конкурсную — дипломную картину на большую серебряную медаль. У Левитана уже были две малые серебряные медали за пейзаж масляными красками и за рисунок с натуры, и вот теперь еще новое испытание. Долго искал он тему — сюжет для картины, перебирал останкинские этюды — их у него было множество. После первого лета он прожил в Останкине еще два лета и работал с необычайным усердием. Выбрать этюд оказалось не так просто. Наконец после всех сомнений и колебаний этюд был выбран: облачный осенний день, поле с копнами сжатой ржи. По этому этюду Левитан написал картину. Она ему нравилась, нравилась и его товарищам, а Николай Чехов уверял, что медаль обеспечена. Очень хотелось показать картину Поленову, посоветоваться с ним, но Поленов уехал в Рим писать этюды для своего большого полотна «Христос и грешница».


И.И. Левитан. Вечер на пашне

Пока Левитан писал картину, он часто думал о своем старом учителе Саврасове. Вот кому больше всего хотелось показать свою дипломную работу! Но Саврасов исчез, на своей квартире почти не бывал, и найти его было трудно. И все-таки Левитан нашел его, привел в свою комнатушку и показал картину. Саврасов долго ее разглядывал; потом, как в былые времена, похлопал Левитана по плечу, растрепал ему волосы, повернул картину, на обратной стороне холста написал: «Большая серебряная медаль» — и быстро вышел из комнаты.

Когда Левитан представил свою картину в совет училища, совет ее не принял и в звании классного художника Левитана не утвердил. Левитану было тяжело и не потому, что задето было его самолюбие, а очень обидно стало за Саврасова, с мнением которого никто не хотел считаться. Совет профессоров предложил Левитану написать на конкурс другую картину. Левитан ничего не ответил, но решил никакой картины не писать.

Прошло довольно много времени. Левитан новой картины на конкурс не писал, а совет профессоров продолжал ждать. Наконец Левитану было заявлено, что он должен уйти из училища и получить диплом неклассного художника. Это значило, что ему дается право преподавать рисование и чистописание в учебных заведениях, и только. Но ни рисования, ни чистописания Левитан преподавать не собирался, а в самом начале 1884 года представил на двенадцатую передвижную выставку четыре картины. Одна из них — «Вечер на пашне» — была отобрана для выставки, и это, пожалуй, был более серьезный экзамен, чем картина на конкурс.

Правда, Левитан еще не стал полноправным членом Товарищества передвижных художественных выставок, а был пока только экспонентом[7]-кандидатом в члены товарищества, но его уже приглашали на товарищеские «среды», которые устраивались в училище. На этих «средах» бывали все московские художники-передвижники, бывали и петербургские художники, когда выставка приезжала в Москву. Это были полуделовые собрания, на них делились новостями, рассказывали о своих планах.c Двенадцатая передвижная выставка в Москве открылась 6 апреля и, как всегда, была подлинным праздником для всех москвичей. Левитан и его старший товарищ по училищу Сергей Светославский, картина которого «На берегу» также была принята на выставку, чувствовали себя на этой выставке именинниками. Оба одинаково гордились тем, что вошли в семью «великого товарищества», которое определяло тогда путь русского искусства, боролось за искусство правдивое, за его высокое гражданское назначение. Им нравилось, что передвижники с самого начала постановили быть равными, не добиваться никаких чинов и званий и соревноваться только в работе. И вот теперь уже двенадцатая выставка, на которой такие прекрасные картины, как «Не ждали» Репина, «Неутешное горе» Крамского, «Три царевны подземного царства» Васнецова, пейзажи Поленова, «Лесные дали» Шишкина... И рядом в тех же залах скромная картина Левитана: широкое, свежевспаханное поле; земля темная, сырая, тяжелая, а небо светлое, с легкими облаками. На фоне светлого неба одинокая фигура пахаря за плугом. Летят грачи. Далеко-далеко хмурые избы какой-то деревушки...

Двенадцатая передвижная выставка закрылась 9 мая 1884 года, а в конце мая Левитан вместе с товарищем по училищу, художником Василием Васильевичем Переплетчиковым, решил ехать на все лето под Звенигород в Саввинскую слободу. Там уже не раз бывали молодые художники — братья Коровины и, вернувшись, показывали чудесные этюды и рассказывали о заливных лугах, сосновых и дубовых лесах, о старом монастыре на высокой горе, о деревне, разбросанной по равнине.

Левитан и Переплетчиков приехали в слободу вечером, нашли избу, в которой обычно жили братья Коровины и другие московские пейзажисты, переночевали и на следующий день чуть свет отправились на этюды.

Утро было ясное, свежее. Левитану казалось, что никогда еще не дышал он так вольно и радостно, никогда не видел такого изумительного восхода солнца, такой сверкающей молодой листвы. На всякий случай он взял ружье: он любил охоту, весеннюю тягу, о которой даже говорить равнодушно не мог. С ним была его собака Веста — верный спутник во всех блужданиях по болотам, по опушкам и лесным просекам. Но он не писал и не охотился в это утро — ушел от Переплетчикова и весь день бродил один. Смотрел, слушал музыку леса, полей и думал о том, что утешить человека может и шум листьев, и вот эта тоненькая березка, и нежный солнечный блик на траве...

Саввинская слобода очаровала, покорила его, и он позднее приезжал сюда работать еще два раза — поздним летом и в начале осени. Все больше раскрывался ему смысл слов Саврасова, который часто говорил о том, что красоту и поэзию надо уметь видеть в самом простом и обыкновенном родном русском пейзаже. Левитан писал этюд за этюдом, и часто бурная радость какой-то находки, удачи сменялась у него минутами отчаяния, когда не удавалось поймать кистью легкое облачко, темную кору дуба, голубизну веселого весеннего неба.

В Саввинской слободе постоянно жил старый товарищ Саврасова по московскому училищу — художник-пейзажист Лев Львович Каменев. Он участвовал почти на всех выставках, и его правдивые, поэтические пейзажи пользовались большим успехом. Встречал он молодых художников не очень приветливо, не звал к себе, не показывал своих работ. И вдруг неожиданно пришел к ним сам. Все стены их избы были увешаны этюдами, этюды стояли на полу, лежали на стульях, на столе. Тут же висел и последний, только что оконченный Левитаном «Мостик. Саввинская слобода»: бревенчатый мостик через ручей, голубовато-сиреневые тени на ветхом мостике, большие стволы деревьев, за деревьями задворки изб, плетень, свалены бревна... И вся картина как бы пронизана теплым, тихим светом солнца.

Каменев долго молча стоял перед этюдом, так же молча, как-то неловко ежась, осмотрел все работы, отрывисто, почти сердито сказал: «Пора умирать нам с Саврасовым» — и ушел не прощаясь.

5
К концу лета 1884 года Левитан и Переплетчиков вернулись в Москву. Зима предстояла трудная, картин не покупали, и только иногда перепадала кое-какая работа в журналах, где сотрудничал Николай Чехов. Но за рисунки платили очень мало, и бедность по-прежнему мучила Левитана. «...Извини, что я так долго не присылаю денег; тому причиной страшное безденежье, безденежье до того, что я как-то не обедал кряду три дня. Думаю скоро иметь деньги; тогда, конечно, отдам», — писал он.

На помощь пришел Поленов, который предложил Левитану работу в театре, в Частной опере. Этот оперный театр основал Савва Иванович Мамонтов, человек неугомонной выдумки, большого размаха и с прекрасным художественным чутьем. Он понимал, что в оперном театре надо обращать серьезное внимание не только на музыку, пение и игру актеров, но и на художественное оформление спектакля. И когда задумал поставить первую оперу — «Русалку» Даргомыжского, — то привлек к оформлению спектакля небольшой кружок молодых талантливых художников.

Декорационная мастерская Частной оперы помещалась в большом зале с ярко расписанными стенами, которые издали напоминали распущенный павлиний хвост. Посередине стояла громадная русская печь. После тяжелой, напряженной работы молодые художники — Левитан, Николай Чехов, Константин Коровин, Симов — забирались по стремянке на печь. Сверху хорошо были видны декорации, разложенные на полу для просушки, и художники старались смотреть на них, как зрители в театре. Часто кто-нибудь стремительно летел вниз — что-то еще доделать, где-то тронуть кистью, дать ярче цвет.

К вечеру обычно приходили гости — знакомые художники, артисты. Забегал Савва Иванович, всех будоражил, подбадривал. Но самым дорогим гостем был Антон Павлович Чехов. Его Левитан знал давно, еще со времен ученичества, когда бывал у друга своего Николая Чехова, талантливого, но беспечно-ленивого художника, так и не окончившего училища.

Антона Павловича всегда встречали с радостью, зазывали на печь, поили чаем, расспрашивали о декорациях и особенно любили, когда он с серьезным лицом, с едва заметной улыбкой в уголках рта начинал свои веселые рассказы. «Антон Павлович приправлял свое повествование такими звукоподражаниями, паузами, мимикой, насыщал черточками такой острой наблюдательности, что все мы надрывались от смеха, хохотали до колик, а Левитан... катался на животе и дрыгал ногами», — вспоминал позднее художник Виктор Андреевич Симов.

Работали дружно. Для Левитана все в этой работе было ново. Надо было все время помнить о том, что пишешь театральную декорацию, что зритель будет смотреть ее издали и с разных расстояний. Приходилось отказываться от мелких подробностей, писать свободно, смелее обращаться с красками, учитывать искусственное освещение.

Левитана увлекали трудности, и справлялся он с ними легко. В эту «театральную зиму», как шутя говорил он о своей работе в театре, он написал три декорации к опере «Жизнь за царя» — так приказано было называть оперу Глинки «Иван Сусанин», — исполнил несколько декораций по эскизам Поленова, по эскизу Виктора Васнецова написал декорации к «Снегурочке» и подводное царство к опере Даргомыжского «Русалка». Это были по-настоящему талантливые картины, и когда на первом представлении «Русалки» поднялся занавес и перед зрителями предстала картина подводного царства, публика в первую минуту замерла от восхищения, а затем разразилась громом рукоплесканий. Впервые в оперном театре зрители с таким восторгом встречали оформление спектакля.

Успех в театре не вскружил головы Левитану, и позднее он не писал декораций, хотя иногда и любил шутливо похвалиться своими «театральными победами». А в ту весну больше всего, пожалуй, радовало его то, что, заработав порядочно денег, он может ехать в Крым, о котором мечтал давно.

Но в Крым он не уехал. В самом начале мая зашел к нему Антон Павлович Чехов, сказал, что уезжает на лето со всем семейством под Воскресенск, и уговорил Левитана ехать туда же. Левитан забыл о Крыме, забрал свои краски, кисти, холсты, ружье, собаку Весту и через несколько дней был уже в деревушке Максимовке, в избе какого-то горшечника. По ту сторону реки, на крутом берегу, в усадьбе Бабкино жили Чеховы.

Однажды рано утром Антон Павлович пришел на берег и услышал крик:

— Крокодил!

Это приветствовал его со своего берега сияющий Левитан. Чехов затащил его к себе и тотчас после завтрака отправился с ним на охоту. «Прошлялись часа три с половиной, верст пятнадцать, и укокошили зайца», — писал брату в Москву Антон Павлович.

Каждое утро Левитан неизменно уходил на этюды, потом заходил к Чеховым и только к ночи возвращался в свою избу. Но как-то вдруг он исчез. Вместо него пришла жена горшечника и сказала, что жилец ее Тесак Ильич — так называла она Левитана — болен. Антон Павлович забеспокоился.

— А знаете что, — сказал он, — пойдемте сейчас к Левитану.

И вот братья Чеховы надели большие сапоги, взяли фонарь и, несмотря на кромешную тьму, пошли. Долго шли по мокрым лугам, по мосткам перешли речку, вошли в лес и добрались до Максимовки. Отыскали избу горшечника, которую узнали по битым черепкам вокруг нее и, не постучавшись, вошли в дверь, навели на Левитана фонарь. Левитан вскочил с постели, узнал друзей, обрадовался, развеселился.

А через несколько дней он перебрался в усадьбу Бабкино и поселился в маленьком флигельке, который братья Чеховы в шутку называли курятником. Кто-то из братьев по поводу переселения Левитана сочинил такие стихи:

А вот и флигель Левитана,
Художник милый там живет,
Встает он очень, очень рано,
И, вставши, тотчас чай он пьет.
Позвав к себе собаку Весту,
Дает ей крынку молока,
И тут же, не вставая с места,
Этюд он трогает слегка...

Так началось первое левитановское лето в Бабкине, а за этим летом последовало и второе и третье — самое светлое, праздничное время его жизни.

В Бабкине все вставали очень рано. В семь часов утра Антон Павлович Чехов уже сидел за столом у окна и работал, а Левитан давно был в лесу — писал этюды. В Бабкине Левитана радовало все: прелестный парк и рощи, как бы омытые солнцем, обласканные легким ветерком, река Истра и теплый прелый запах земли... И люди — «милая Чехия», — к которым он в это лето навсегда привязался своим нежным и буйным сердцем. Нравились и хозяева — Киселевы, которые жили совсем рядом, в большом доме. Это были очень образованные, приветливые люди, у которых постоянно гостили писатели, художники, музыканты.

Домой с этюдов Левитан возвращался к обеду веселый, возбужденный. Встречали его шумно, со смехом и шутками — в семье Чеховых любили шутку, умели смеяться. После обеда часто всей гурьбой уходили в лес за грибами. Оба — и Левитан и Чехов — были отчаянными грибниками.

Иногда под вечер устраивали представления. Как-то Чехов и Левитан вымазали лица сажей, повязали чалмы, надели бухарские халаты. Чехов взял ружье и притаился на поляне в кустах. На эту же поляну выехал на осле Левитан. Он медленно слез с осла, разостлал коврик, опустился на колени и начал молиться на восток со всей серьезностью настоящего мусульманина. В это время из кустов подкрался к нему бедуин[8] — Чехов — и выстрелил из ружья холостым зарядом. Левитан упал навзничь — умер. Торжественно, с песнями понесли его на носилках по парку — хоронить.

В другой раз по всем правилам судебной науки инсценировали суд над Левитаном. Антон Чехов загримировался под прокурора и произнес блестящую речь, обвиняя Левитана в мошенничестве и тайном винокурении; обвиняемый Левитан не менее блестяще и остроумно защищался. Все эти представления обставлялись и выполнялись так живо, интересно, так много было в них молодого веселого озорства, талантливой выдумки, что зрители буквально покатывались со смеху.

Случалось, чуть свет уходили на Истру удить рыбу. Усаживались со своими удочками где-нибудь в тени прибрежных кустов, слушали шепот листвы, журчанье бегущей по камням речки. Иногда Левитан не выдерживал, начинал читать стихи, сначала тихо, для себя, а потом все громче и громче:

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.
   Белый пар по лугам расстилается.
По зеркальной воде, по кудрям лозняка
   От зари алый свет разливается...

Вечерами собирались в большом доме. Это были хорошие вечера с музыкой, пением, душевными разговорами о литературе, искусстве. Читали вслух Тургенева, Писемского, какую-нибудь интересную статью — в Бабкине получали много журналов и газет. Иногда все вместе шли провожать Чеховых во флигель и долго еще сидели на крылечке, слушая рассказы Антона Павловича о будущих произведениях, и весело, незлобно смеялись, узнавая в этих рассказах черты знакомых лиц, бабкинские происшествия. «У нас великолепно: птицы поют, Левитан изображает чеченца, трава пахнет... В природе столько воздуха и экспрессии, что сил нет описать... Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал Левитан...» — писал А.П. Чехов.

Но, бывало, Левитан вдруг захандрит. В такие дни все представлялось ему в мрачном свете, он терял веру в себя, становился болезненно обидчивым, не хотел видеть людей и обычно исчезал на несколько дней с ружьем и собакой. Никто ни о чем не спрашивал его, когда он возвращался домой успокоенный, как бы умытый, и снова принимался за свои этюды.

6
Наступила зима. Левитан, как всегда, поселился в «меблирашках». На этот раз в плохоньких меблированных комнатах гостиницы «Англия», куда затащил его Алексей Степанович Степанов, товарищ по училищу. Номер у Левитана был довольно большой, но низкий, как бы приплюснутый. На улицу выходило три небольших окна; у окон несколько мольбертов с начатыми картинами. В комнате было темновато, совсем не для работы художника.

Левитан все еще бедствовал, был должен хозяйке меблированных комнат, и когда просил ее взять за долг какой-нибудь этюд, она очень неохотно брала его, потому что «не было в его картинках сюжетика».

А Левитан мечтал о солнце, воздухе, о широких морских далях, хотя никогда и не видел моря. Собрав немного денег, он уехал в Крым, в Ялту. Он знал — в Ялте жил, тяжко болел и умер гениальный юноша, художник Федор Васильев. Левитан очень любил его изумительные картины «Оттепель», «В Крымских горах» и особенно «Болото» — картину, которую Васильев, тоскуя по северу, писал в Крыму по памяти. В Москве говорили, что где-то в Ялте у частных лиц остались рисунки, картины Васильева. У кого? Левитан не знал и очень досадовал на себя за то, что не расспросил, не узнал ничего толком.

И вот теперь он видит Крым, тот Крым, который древние греческие историки и поэты называли Киммерионом, по имени народа, когда-то здесь обитавшего. Крым величавый и прекрасный, край яркий, солнечный... Левитан бродил по улицам Ялты, сидел у моря. Он писал горы, освещенные солнцем, улицу в Ялте, татарское кладбище и камни у берега в пене морских волн, кипарисы и цветущий миндаль, маленькие сакли у подножия гор.

Как хочется поймать на холст все те чудесные превращения, которые совершает крымское солнце с самыми обыденными предметами, передать свежее, влажное дыхание моря, глубокий, мягкий тон неба!

«...Как хорошо здесь! — писал он Антону Павловичу Чехову. — Представьте себе теперь яркую зелень, голубое небо, да еще какое небо! Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море, и знаете ли что, — я заплакал, и заплакал навзрыд; вот где вечная красота... Чувствую себя превосходно, как давно не чувствовал, и работается хорошо (уже написал семь этюдов, и очень милых), и если так будет работаться, то я привезу целую выставку».

Но прошел всего месяц, и он уже пишет Чехову, что природа Крыма только вначале поражает, что Крым ему надоел, что ему «ужасно скучно и очень хочется на север... Я север люблю теперь больше, чем когда-либо, я только теперь понял его...» Он соскучился не только по северу, но и по «милому, поэтическому Бабкину», и по семье Чеховых, которая стала ему родной семьей.

Недолго я твоих небес
Блистаньем синим любовался... —

весело повторял он, перебирая, упаковывая свои этюды в дорогу. Три месяца пробыл он в Крыму! Пятьдесят этюдов! На всю жизнь хватит теперь впечатлений от крымского солнца, воздуха, простора!

Когда в Москве на выставке появились крымские этюды Левитана, всех поразила их поэтическая прелесть. Говорили о том, что никто из русских художников до него так не чувствовал природу Крыма, что он первый открыл красоты южного берега.

Очень понравились крымские этюды Левитана Поленову, и когда он позднее был в Крыму, то писал из Ялты: «Чем больше я хожу по окраинам Ялты, тем больше оцениваю наброски Левитана».

Этюды на выставке были раскуплены в первые же дни, но самое главное—два из них купил Третьяков. Теперь в галерее у Третьякова было три работы Левитана — не каждому художнику выпадала такая честь. «Талант его растет не по дням, а по часам», — писал Чехов.

А Левитан был недоволен собой. Ему уже двадцать шесть лет. Что успел он сделать? Этюды, этюды, наброски, и ни одной картины, которая удовлетворила бы его вполне. Правда, он стал увереннее в себе, окрепло его мастерство. В Саввинской слободе, в Бабкине, в Крыму он прошел хорошую школу пленера — живописи на открытом воздухе, глубже осмыслил то, о чем говорили его учителя Саврасов, Поленов — замечательные пейзажисты.

И все-таки Левитану не по себе, хотя и ведет он жизнь рассеянную и как будто бы веселую. «Левитан закружился в вихре», — шутил Чехов. И он действительно «закружился». Завел много новых знакомых, бывал в театрах.

По средам его можно было встретить у Владимира Егоровича Шмаровина, любителя живописи, коллекционера. У Шмаровина собирались художники, артисты, писатели. Пел Шаляпин, играли на рояле первоклассные пианисты. За большим столом художники рисовали, писали акварели. К концу вечера обычно устраивалась лотерея, а в двенадцать часов ночи звучал гонг к веселому, шумному ужину.

Продолжались рисовальные вечера у Поленовых, на которых бывали Суриков, Васнецов, Нестеров, Коровин и другие художники. Левитан не пропускал почти ни одного вечера, с тех пор как стал учиться у Поленова. Еще в то время жена Поленова писала: «Я сейчас просто в восторге. Ученик Левитан принес свои этюды. Подобного, кажется, не видывали». А Левитан и теперь порою все еще чувствовал себя учеником Поленова. «Искусство должно давать счастье и радость», — говорил учитель. А его искусство? Дает ли оно счастье людям? В том состоянии недовольства собою, которое охватило Левитана после Крыма, он сомневался во всем и как будто бы забыл все, что сделал в Ялте, все, что дал ему Крым. Нет, он не художник, он все еще не нашел своего пути в искусстве. Он уходил от Поленовых подавленный, мрачный. Медленно шел домой по тихим ночным улицам, и, как всегда, на память приходили неожиданные строки стихов:

Не поискать ли мне тропы иной,
Приемов новых, сочетаний странных?

Как хорошо и как для него сказано это у Шекспира! Конечно, надо искать новых путей, новых приемов... И пока доходит он до дома, «мрак его сердца» сменяется бурной радостью. Спать не хочется. Совсем недалеко от него живут Чеховы в своем «комоде», как называл новую свою квартиру Антон Павлович. И еще он говорил, что цвет его дома «либеральный, то есть красный». Левитан подходит к красному дому. В первом этаже светится только одно окно — Чехова. Он еще не спит. Левитан переходит маленький палисадник, чуть слышно стучит в окно.

Чехов выходит в прихожую, не зажигая огня, отворяет дверь, впускает Левитана. В комнате полумрак. На письменном столе горит керосиновая лампа под абажуром, лежат исписанные листки бумаги. Чехов шутит, говорит о пустяках. Левитан подхватывает шутку, смеется, и на душе у него уже тихо, светло, спокойно.
Источник: Шер Н.С. Рассказы о русских художниках. – М.: Детская литература. 1966. с. 341-391.


1. Автор этой книги, Надежда Сергеевна Шер (1890–1976), много лет трудилась над созданием рассказов о великих русских писателях и художниках. Одна из ее больших книг так и называется: «Рассказы о русских писателях». Вышла она впервые в Детгизе в 1957 году, очень скоро была замечена и по достоинству оценена юными читателями. Книга эта переведена на другие языки и переиздана в некоторых республиках и за рубежом.
Писательница много сделала как составительница сборников стихотворений поэтов-классиков. Читателям уже известны книги: «Родные поэты» и «Родная поэзия». Составила эти сборники и написала живые, интересные рассказы о поэтах, чьи стихи там помещены, Надежда Сергеевна Шер.
Книга, которую вы держите в руках, – о художниках. В ней просто и задушевно рассказано о великих живописцах, чьи имена близки и дороги всем, кто любит искусство. Прочитав ее, вы узнаете много интересного о детстве и юности наших любимых художников, о среде и условиях, в которых они жили и создавали свои замечательные полотна, о том чудесном мире красоты и поэзии, который называется искусство. (вернуться)

2. Мясни́цкая улица (в 1935–1990 годах – у́лица Ки́рова) – улица в Центральном административном округе Москвы.
Мясницкая, 21. В 1873–1885 гг. Исаак Левитан учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Вначале – у Перова, с 1877 – у Саврасова, а с 1882 – у Поленова. С 1898 г. Исаак Ильич Левитан преподавал в Училище. (вернуться)

3. Василий Григорьевич Перов (1883/1834–1882) – русский живописец, один из членов-учредителей Товарищества передвижных художественных выставок.
См. страницы "Картина В.Г.Перова "Проводы покойника" и творчество Некрасова", "Картина В.Г.Перова "Приезд гувернантки в купеческий дом". (вернуться)

4. Товарищество передвижных художественных выставок (Передви́жники) – объединение российских художников, возникшее в последней трети XIX века и просуществовавшее до 1923 г. В эстетическом плане участники Товарищества, или передвижники, до 1890-х гг. целенаправленно противопоставляли себя представителям официального академизма. В числе основателей общества были И. Н. Крамской, Г. Г. Мясоедов, Н. Н. Ге и В. Г. Перов. В своей деятельности передвижники вдохновлялись идеями народничества.
Организуя передвижные выставки, передвижники вели активную просветительскую деятельность и обеспечивали сбыт своих произведений; экономическая жизнь Товарищества строилась на кооперативных началах. (вернуться)

5. Алексей Кондратьевич Саврасов (1830–1897) – русский художник-пейзажист, член-учредитель Товарищества передвижников, автор картины «Грачи прилетели». (вернуться)

6. Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927) – русский художник, мастер исторической, пейзажной и жанровой живописи, педагог. Народный художник Республики (1926).
См. страницу "И.С.Тургенев и картина Поленова "Московский дворик". (вернуться)

7. Экспоненты – здесь: художники, пока еще не члены товарищества, но чьи произведения представлены (экспонированы) на выставке. (вернуться)

8. Бедуины – кочевые арабы Аравийского полуострова и Северной Африки. (вернуться)




 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Рассказы
о русских художниках

В.Г.Перов
В.М.Васнецов
 
 
 
Литература для школьников
 
Яндекс.Метрика